Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 59)

– Как вы нашли Москву?

Здесь я подумал, что шоугении перестарались. Оно, конечно, звучало красиво и по-старинному, но многие могли решить, что путешественники заблудились.

– Я и не заметила Москвы.

Ещё пауза. Маменька, как ни странно, не вмешивалась и только умильно вздыхала. Знает ли она про нас с Машкой? – подумал я. В том смысле, что знает ли Людмила Ивановна Ледовских про нас настоящих.

– Соболезную вашей потере, – я сделал положенное лицо.

– Я и…

Мне показалось, она сейчас скажет в тон: «Я и не заметила потери».

– И я, – поправилась Машка, – всей душой сочувствую вашему горю. Мы сейчас говорили с Анной Игнатьевной… Я очень любила и уважала вашего батюшку. Царство ему небесное, – Машка перекрестилась рукой в чёрной перчатке. – Да будет воля Божия над всеми нами.

Хорошая ли она актриса? – подумал я. Непонятно. Я не мог её воспринимать объективно. У губ тоже морщинки. Но вообще выглядит благополучно, ухоженно. Мне говорили, что её третий муж – может, не мультимиллионер, как покойный барон, но тоже какой-то успешный…

– Да, многое изменилось, – сказал я, как должен был по сценарию.

– Мои отношения к вам… и к вашей семье – не изменились нисколько.

– О ном де Дьё[14], простите, что позволяю себе вмешиваться в беседу, – приблизившись к нам, взволнованно заговорил Дюпор, – но, ваше сиятельство, прикажите наконец музыке начинать!

– Подожди, мой дружок, – вот и маменька дотерпела до своей реплики. – Сейчас пожалует князь Иоанн Ростиславич… Ах, вот и он!

Как я уже говорил, маменька с Машкой расположились (точнее, шоувожди им назначили место) перед зеркальной стеной. Поэтому даже не поворачивая головы я увидел, как среди тёмных фраков и светлых платьев прорезалось что-то пронзительно-синее – и над головами гостей появилась седая орлиная голова Пауля Целмса.

11

Маменька замахала, захлопала музыкантам, топтавшимся на балкончике. Дирижёр поклонился, развёл руки как бы в объятии – и раздался весёлый, но и не лишённый старинной пышности экосез.

Целмс шёл к нам, перед ним, как до этого передо мной, тоже все расступались и приседали – но под музыку его проход смотрелся куда эффектнее моего. На Паулюсе Максимилиановиче был ослепительно-синий фрак. Машка вместе со всеми, как загипнотизированная, следила за царственным приближением. Только что, две минуты назад, даже ещё минуту назад, мир вертелся вокруг меня – и вот все от меня отвернулись. Буквально. Даже скомандовал оркестрантам не я, а маменька… урвала.

Мне стало жарко от злости – но не на Целмса, и не на Машку, конечно, и не на маменьку даже, а на шоугнид. Напихали эффектов? Потуже, погуще, да? Думаете, не вижу, чего добиваетесь? – Алка ревнивая дрянь и её наниматели: разбудить во мне настоящие чувства, так сказать, высечь искру. Как будто я зажигалка, которой вы можете щёлкать когда хотите и как хотите!

Считайте, у вас получилось. Высекли. Разбудили. Сейчас я вам зажгу.

Думаете, вы здесь хозяева? – думал я, раскаляясь. Нет, дорогие мои. Вы хозяева там, на своих заседаниях, в кабинетах в своих – это сколько угодно. А здесь главный я. Зарубите себе на носу, на носах: на кого смотрят зрители – тот и главный.

Пересадили меня сюда, как репку? Радуйтесь. Я прижился. Я врос. Теперь здесь моя территория, а не ваша. Моя.

Хотите Целмсом меня затоптать? Отличный выбор, как говорят официанты. С Пауля Максовича и начнём.

Маменька сразу же заюлила, залебезила перед светлейшим князем: прижимая руки к пятнистой груди, благодарила его за факельщиков, которых тот прислал, когда хоронили старого графа. Мне показалось, что тут не только актёрство: хотя Людмила Ивановна сорок лет после единственной своей заметной рольки считала себя легендой и думала, что она ровня, например, Жукову, – она всё-таки понимала разницу между своим уровнем и уровнем Пауля Целмса. Так что хвостиком завиляла вполне рефлекторно.

– Я это сделал для себя, для своей совести, меня благодар’ить нечего, – прервал князь маменькины излияния. И обратился ко мне: – Алексей, мне надо с тобою сер’ьёзно поговор’ить.

– Мы можем пройти в папенькин кабинет. Там не обеспокоят…

Князь прошествовал первым, не оборачиваясь на нас с Дуняшей. По пути я как следует рассмотрел синий фрак. Ни морщинки, сидит как влитой. Наверняка шили в родном театре и подгоняли с трепетом и с любовью: в кои-то веки царь-батюшка сам снизошёл…

Ах, как сверкали манжеты и воротнички, как величаво белели целмсовские седины на фоне этой насыщенной синевы!.. Как «роллс-ройс» рядом с «опелем», как ювелирный шедевр рядом с рыночной бижутерией, сиял целмсовский фрак рядом с моим тёмно-красненьким сюртучком останкинского пошива.

Синие против красных – так на военных картах стрелками обозначают движение войск…

Папенькин кабинет показался обшарпанным и невзрачным. Чувствовалось, какую честь светлейший князь Долгорукий оказывает этому помещению, просто в нём находясь; насколько Паулюс Максимилианович Целмс важнее и больше, чем вся эта декорация, весь этот сериал, да и весь этот Первый канал с Телецентром впридачу.

Я обратил внимание, что на столе горят свечи (прежде чем мы с Онуфричем вышли, лакеи их потушили), а кресло папеньки, не вольтеровское, а рабочее, которое раньше было отставлено в угол, – вернулось за стол. Князь в него и уселся, занял главное место. Стоило мне повести бровью, Дуняша тут же исчезла, мы с князем остались вдвоём.

– Прежде всего скажи-ка мне, милый мой, доволен ли ты моим Иваном?

– Обстоятельный… господин, – ответил я в соответствии со сценарием.

– А ты знаешь ли, что господин этот в своём полку был известен за самого отчаянного храбреца? Про его отвагу и дерзость рассказывали легенды. Вскоре после войны вышел в отставку, помыкался да и пошёл служить в министерство финансов простым делопроизводителем. И что ты думаешь? Выказал замечательные способности, в несколько лет дослужился до начальника отделения. Егор Францевич Канкрин нипочём не желал мне его отдавать. Иван – умнейший человек, золото человек. Я его давно знаю… Как же ты, сударь мой, рассчитываешь выйти из положения? – вдруг сменил тему князь.

– Из какого, ваше сиятельство?..

– Я тебе не сиятельство, а отец, другой отец. Помни это. Мы с твоим батюшкой были товарищи, я разделяю вашу потерю, и вас с Ольгой люблю как своих детей, – отчеканил он. – А положение ваше весьма затруднительное. Граф Кирилл сделал много долгов. Долги мелкие, но их сумма громадна. Долгов вдвое больше, нежели всего имения.

– Почему вы знаете?

– Иван доносит мне. Чтó же ты думал? Он мой работник. Рассуди сам, что будет, ежели ты примешь наследство – и вместе с ним обязательство об уплате долгов. Имение будет продано с молотка. И этот дом будет продан. А всё-таки половина долгов останется не уплаченной. Тебя, милый мой, кредиторы посадят в яму. А что станется с твоей матерью, с твоей сестрой? Ты подумал об этом?..

Я будто бы оказался в той сцене из «Гладиатора», где против главного героя, Максимуса, выходит самый опытный, самый непобедимый боец по кличке Тигрис, Тигр – выше героя на три головы: не человек, а гора в непробиваемых латах, в сплошной серебряной (или стальной) маске с прорезями для глаз.

Паулюс Целмс тоже был на три головы меня выше (а может, на тридцать три), тоже выглядел абсолютно неуязвимым и тоже вместо лица опустил невидимое стальное (или серебряное) забрало. Формально он обращался ко мне, но на самом деле меня игнорировал, никакого актёрского взаимодействия не возникало. Не зная меня как актёра, не доверяя мне, он играл сам с собой. Позволял мне присутствовать при своей работе, не больше.

Со стороны всё выглядело безупречно: Целмс варьировал темп, менял мимику, тон – с покровительственного («другой отец») на грозный (про долговую яму)… Красивое породистое лицо. Благодаря акценту – лёгкий, как бы ментоловый привкус аристократизма. Вальяжные интонации. Плавные жесты…

Но если я вправду хотел стать здесь главным героем – мне надо было сломать его игру и сыграть в свою… ну хотя бы попробовать.

Максимус перед схваткой проделывал такой номер: нагибался к арене, зачерпывал горсть песка и растирал этот песок в руках. В ранней юности, когда я смотрел «Гладиатора» первый раз (точнее, первый десяток раз), я думал, что он просто сушит ладони, чтобы меч не скользил. Позже, когда уже накопился кое-какой сценический опыт, я понял, что режиссёр гипнотизирует зрителя, заставляет сопереживать герою – причём не на умственном уровне, не на душевном даже, а на физическом.

Самую сильную боль и самое сильное наслаждение мы получаем на ощупь. Когда актёру дают пощёчину, или, допустим, он в кадре сдирает пластырь с засохшей ссадины, – зритель это физически ощущает. Если хотите, чтобы зритель был тронут, – буквально потрогайте что-нибудь с явной фактурой: что-то холодное или горячее, гладкое или шершавое, или рассыпчатое, как песок…

И плюс руки. Вы знаете, что для актёра руки почти так же важны, как лицо? Если на сцене взять что-нибудь в руки, зритель невольно будет на это смотреть – и заодно будет смотреть на мои красивые пальцы. В кино особенно эффективен мелкий предмет: если я верчу в пальцах какую-то мелочь, зрителю надо дать её разглядеть – значит, камера «укрупняется». Весь кадр занят предметом и моими руками… а где партнёр? Его нет. Он за границами кадра. Я его вытеснил, я ему не оставил простран-ства.