Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 60)
Целмс, конечно, и сам съел собаку на этих приёмчиках: то, что мне надо было выискивать, конструировать, – он делал левой ногой. Говоря про громадную сумму папенькиных долгов, он оглядел поверхность стола и уже был готов взять перо из чернильницы или мой фарфоровый колокольчик, – но я его опередил.
Я извлёк медальон – тот самый, подаренный Ольгой и сослуживший мне такую важную службу при лунном свете. Нажал на кнопочку, крышка откинулась, миниатюрный Борис Васильевич зыркнул на меня из-под белых бровей. Ну, папенька, подумал я, выручай!
12
По сценарию, я безмолвно выслушивал длинный княжеский монолог. Но после фразы «Что станется с твоей матерью, с твоей сестрой? Ты подумал об этом?» – я перебил князя:
– Вы предлагаете мне отказаться от папенькиного наследства? В укор священной для меня памяти?
Целмс поперхнулся. Он совершенно не ждал, что я встряну, тем более со «священной памятью». Думаю, что и его кондуктор тоже оторопел.
Но недаром Паулюс Максимилианович был театральным светилом. Мне показалось, что я услышал лёгкий щелчок, с которым он перешёл из автопилота в ручной ре-жим.
– Не говори вздору. Ты в заблуждении, Алексей. Память графа Кирилла тут ни при чём. Да, ты поступишь умнее, если откажешься. Отказавшись, ты, по крайней мере, не сядешь в яму. Однако и в этом случае все вы пойдёте по миру. Дом отнимут в казну. Вообрази твою матушку и сестру – в унизительной бедности, на наёмных квартирах…
После моего выпада про священную память Целмс сделал вираж – и всё-таки вышел на текст своего монолога. В сценарии после слов про квартиры шла моя реплика: «Что же нам делать? Нет выхода?»
Но я молчал и смотрел не на князя, а на портрет в медальоне.
– «Что же нам делать?» – подсказал в
Сев за папенькин стол, Пауль Максович совершил двойную ошибку. Заняв любую другую позицию, он держал бы всю комнату под контролем: мог бы, например, взять меня за руку; снисходительно потрепать по плечу; подойти; отойти; оглянуться на стол старого графа, и получилось бы, что тень отца как бы нас осеняет, благословляет… Взамен этого вышло, что князь без спроса занял место умершего – и, кроме того, потерял свободу манёвра. Чтобы переместиться в пространстве, ему нужно было сначала выбраться из-за стола. А у меня был оперативный простор.
– «Что нам делать?» – повторил кондуктор уже с тревогой. – Вы меня слышите, Алексей?
И тут я поступил со своим бывшим мастером курса так же, как Костя Красовский во время премьеры – со мной: вж-жик! – и развернул своё кресло на сто восемьдесят градусов! Недаром тренировался. Стало страшно и весело: я повернулся к великому Целмсу спиной! Ну а что ты мне сделаешь? – подумал я. В театр свой меня не взял? Полкурса взял, меня нет. Теперь не возьмёшь и подавно. Так хотя бы запомнишь.
– «Что же нам делать?!» – крикнул кондуктор в отчаянии.
– Ты спросишь, что делать? – Целмс произнёс мою реплику вместо меня. В его голосе было большое недоумение: как этот щенок посмел меня
– «Не знаю, как и благодарить…» – начал было кондуктор.
– Стало быть, всё будет принадлежать вам? – сказал я, не поворачиваясь. Я чувствовал, что не просто сижу к Целмсу спиной: между нами высокая спинка моего кресла. То есть ему ещё и приходится приноравливаться, с какой стороны заглянуть. – Всё станет вашим? И дом, и всё прочее?
– Разумеется, ежели я куплю всё имение…
– «Не знаю, как и благодарить!» – воскликнул кондуктор.
И второй, женский голос, Алка:
– Лёшик, у тебя
– Мы будем жить здесь… из милости? – я постарался выговорить понасмешливей и в то же время погорше (погорче? горчее?)
– Оставь эти… Оставь эту свою… фанаберию, Алексей!
Нашёл слово. Мгновенно отреагировал. Вот теперь он не с тенью играет, теперь он играет со мной. Ух, силён! Как тот Тигр в стальной маске. Каждая реплика – как удар алебардой, наотмашь:
– Тебе твоя фанаберия дорога – а о семье ты подумать не хочешь? Ты не один, милый мой, у тебя мать и сестра.
– Сёстры, – поправил я.
– Нет, сестра, одна сестра! Я не за тем пришёл, чтобы пикироваться с тобой, а за тем, чтобы поговорить о твоих же, о ваших же интересах. О будущности, которая ожидает твою семью и тебя. Которую ты обеспечить не сможешь – а я смогу!..
Ишь, напролом пошёл. Молотит меня справа, слева, чешет текст, не даёт рта раскрыть…
– Но ты должен понять и домашним своим объяснить: кое-что переменится. Первое: я не даю благословения на помолвку князя Мишеля с твоей сестрой. И ты, как старший в доме, должен это своей сестре объяснить. Помолвка – раз! – Он поднялся из-за стола, я почти услышал, как загремели тяжёлые, давным-давно не надёванные доспехи. – Между князем Мишелем и Ольгой Кирилловной – никаких отношений. Второе: ты никогда ни слова не говоришь об этой нашей беседе. Третье… Третье! – Повысил голос, не давая себя перебить. – Третье: я слышал о некоей тёмной девице, которую ты за каким-то чёртом взял в дом. Это уж никуда не годится. Якобы она имеет какое-то отношение к графу Кириллу. Вздор, я уверен, что вздор! Ты компрометируешь и свою семью, и всех близких. Меня компрометируешь, в конце концов! Я беру вас на своё полное попечение – а ты должен так сделать, чтоб духу этой девицы здесь не было!..
Я молчал. Думаю, он решил, что я повержен, раздавлен. Сказал снисходительно:
– Ты уже сам понимаешь. Ну, мой милый, скажи же мне: «да», и мы заколем пр’аздничного тельца. Помни: я всё это тебе как отец говор’ю, др’угой отец!
Красиво закольцевал. Поставил жирную точку.
Мастер…
Я не обернулся, не пошевелился. Сидел молча, к Целмсу спиной, смотрел перед собой в одну точку – надеюсь, что в камеру.
Тигрис выбил у главного героя меч, вторым ударом сшиб с ног, наступил тяжеленной ножищей на грудь и размахнулся, чтобы добить окончательно…
– «Я ценю ваше участие, князь», – умоляюще проговорил кондуктор. – Алексей, вы меня слышите? «Я ценю…»
– Что же ты молчишь, Алексей? – не выдержал мой партнёр, такой-сякой венценосный лауреат-кавалер, член президентских советов. Ага, моя взяла!
Я развернул коляску как можно резче – повернулся и посмотрел Целмсу прямо в глаза. Вот у Бориса Васильевича глаза были тёмно-карие, такие долго остаются яркими и живыми. А голубые, как у Пауля Максовича, к старости выцветают.
– У меня был отец… – сказал я задумчиво, как бы прислушиваясь к себе. Потом вытянул руку, уставил палец партнёру прямо в лицо. На долю секунды у меня перехватило дыхание: что я делаю? Я тычу пальцем в великого Целмса? Он чуть рот не разинул: привык за последние тридцать лет, что все перед ним ходят на задних лапках, – уставился на мой палец.
– Ты что творишь, Алексей?! – ахнула Алка в
– У меня был отец. И мне другого – не нужно.
По сценарию, князю ещё полагался большой абзац текста. А я двумя фразами всё обессмыслил.
Главный герой, уже, казалось, поверженный, обезоруженный, неожиданно извернулся – и не мечом, а щитом, ребром щита ударил Тигра в незащищённый просвет между железной маской и горлом!
Не дожидаясь реакции Целмса, я сгрёб со стола фарфоровый колокольчик и позвонил.
– Князь, идите.
Мне почудилось, что сверху сыплются триумфальные маковые лепестки.
Но и Паулюс Максимилианович не зря был увенчан своими лауреатствами и кавалерствами. Как любой очень большой актёр, он умел и любил быть смешным.
– Я т-тебя… – он принялся надуваться, как огромный индюк. – Я же т-т-тебя… – дрожащим от гнева голосом, карикатурно, нелепо, и всё-таки страшновато, и жалко, мучительно жалко, под этим торжественным синим фраком, под всеми регалиями проявился несчастный старик… И тут голос сорвался, нарочно сорвался, дал клоунского пронзительного петуха: – Я же тебя – кр’-р’-р’естил!..
И, отбросив все остальные, уже не нужные реплики, непобеждённый Целмс выскочил из кабинета мимо входившей Дуняши, которая еле успела посторониться. Последнее слово всё же осталось за ним. Ну мастер, мастер, что скажешь…
Мы с Дуняшей тоже поехали навстречу музыке, в бальную залу, к гостям. Как обычно, Дуняша толкала сзади, а я рулил.
– Правей, – вдруг сказала Алка в наушнике.
Я рефлекторно повернул вправо.
– Ага, – процедила Алка. – Всё ты слышишь, оказывается. Всё работает. Ну, я с тобой после эфира поговорю…
13
Ни князя, ни Машки нигде не было видно.
– Алексись! – закудахтала маменька мне навстречу. – Почему князь ушёл не простившись? Что случилось?! Ты спорил?
– Где баронесса?
– Машенька тоже уехала. Я взяла с неё слово почаще нас навещать. Нет, ты не смей отворачиваться! ты скажи, что такое?..
Как ни смешно, ни обидно, как ни возмутительно – но я ощутил ту же самую горечь, что семнадцать или восемнадцать лет тому назад, когда Машка, так же ни слова мне не сказав, пропадала. Я и тогда пытался себя уговаривать, заглушать, развлекаться с другими барышнями, предсказуемыми (в том числе и с Мариной) – но всё-таки с каждым Машкиным исчезновением что-то внутри меня надрывалось…