Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 54)
– Гусли, чистые гусли! – расхохоталась маменька. – Всегда заслушаюсь его. Смотрите, как расписал: девочки… У самого-то «личико раскраснелось»…
– Ну-с, ваше сиятельство, изволите ли принять положительное решение?
– Решение? – переспросила маменька с глупейшим видом. – Какое решение?
Вот за эти дешёвые клоунские приёмчики ей и капают рейтинги, злобно подумал я.
– Согласны ли вы, ваше сиятельство, – терпеливо повторил Иван Онуфрич, – устраивать в вашем доме, в вашей прекрасной зале подобные танцевальные вечера?
– Ну-у-у… – маменька вытянула губы трубочкой. Видно было: ей льстит, что все от неё ждут чего-то, но при этом она ни бельмеса ни понимает. – Балы, ты говоришь?..
– Да, детские вечера.
– Мы с покойным графом давали балы дважды в год. Но ты сам давеча говорил, что дела наши не в порядке…
– Об этом я и толкую, графиня. Чтобы поправить дела, нужно устраивать вечера по два раза в неделю: к примеру, по пятницам и воскресеньям…
Маменька выпучила глаза:
– Да ты что?! Какие ещё два раза в неделю? Шутишь?
– Иначе средств недостанет…
– Глупости! Вы меня, может, считаете за совершенную дуру, но я слишком знаю, как балы дороги!
– Ваше сиятельство, здесь происходит совсем обратное…
– Мало мне было покойного графа, – не слушала маменька, – с его клубом, охотой, театрами, бог знает чем! Теперь ещё «девочки тринадцатилетние», «глазки горят», да два раза в неделю? Вам «личики раскраснелись», а мне разорение? Нет, мои дорогие, бредни надо оставить! Я от вас ждала помощи, а вы вон что… Не согласна и не согласна! И больше не говорите таких пустяков. Нет и нет!
Повисла длинная пауза.
Вдруг Аграфена Филипповна с длинной шеей, похожая на морщинистую лягушку или на ящерицу, до этого не издавшая ни единого звука, медленно проскрежетала:
– Это – часом – не – история – о привидениях?
– Что?!
– Терпеть не могу – истории – о привидениях, – проскрипела старушка.
Иван Онуфрич расхохотался, мы вслед за ним – и одновременно заговорили: маменька с Ольгой, Онуфрич со мной. О чём говорили, неважно – кондуктор скомандовал: «гур-гур фоном, музыка».
Болтая, я думал, что вся прошедшая сцена прибавила очков маменьке – и убавила мне. Онуфрич мне рассказал про танцевальные вечера, я сразу же согласился. А маменька – нет. В конце концов она сдастся – балы-то эти на самом деле нужны не нам, а шоушейхам, чтобы картинка была красивая… Но получается, что окончательные решения принимает она, а не я. Это надо сломать…
Тут на пороге гостиной возник Ферапонт и доложил ровным официальным голосом:
– Варвара Васильевна Черменёва!
– Кто? – переспросила маменька. – Вар…
– Сестра! – отрубил я по-военному. – Я решил её вызвать.
Все ахнули.
– Эт-то ещё что тако-ое? – маменька начала древнегречески раздуваться. – Что это вы себе вздумали?! Тихой сапой, не ставя меня в известность…
Почему-то она обращалась ко мне на вы – наверное, чтобы было страшнее:
– Я вас спрашиваю!
И, не дав мне открыть рот, взревела, прижав руку ко лбу:
– В глазах темнеет! Удар!..
Подождав, пока к ней подбегут лакеи и пока Ольга успеет выбраться из-за стола, маменька осторожно упала, её подхватило несколько рук.
– Ферапонт, – сказал я с подчёркнутой невозмутимостью, – где Варвара Кирилловна?
– В прихожей, ваше сиятельство…
Дуняша выкатила моё кресло из-за стола. Онуфрич тоже поднялся.
– Ах, со мною удар! Умираю!.. – неслось нам вдогонку.
А я подумал: туда тебе и дорога.
За эту минуту я успел многое передумать. Конечно же, я заметил, где пролегла пограничная линия между двумя лагерями. В продолжение всего застольного разговора Онуфрич выказывал мне почтение как главе дома – и теперь отправился вместе со мной встречать Варю.
А Оля – та головы в мою сторону не повернула: прыгала вокруг маменьки вместе с горничными, что-то ей капала и прикладывала в честь фальшивого приступа.
Ну и чёрт с тобой, думал я. Хочешь остаться со старой маменькой, утонуть с ней – тони. А у меня появится молодая союзница.
Я вспомнил школьные времена: с каким прожорливым любопытством встречали любого новенького или новенькую. Здесь было то же самое чувство, только гораздо сильнее: представляете, с этой новенькой месяцами жить в одном павильоне бок о бок… Сначала нас было четверо, главных героев: я, Ольга, маменька и старый граф. Потом пятеро (с Митенькой). Потом на месяц мы остались втроём. И теперь нам опять подкидывают четвёртую – наверняка шоураннеры выбрали актрису сильную, необычную: должны же они подогревать зрительский интерес… А может, у нас с ней закрутится что-нибудь? Ещё непонятно, сестра она, не сестра… Вы мне английского доктора обещали, думал я, мысленно обращаясь к маменьке и примкнувшей к ней Ольге: как вылезу из проклятого кресла, как мы с этой Варей сплотимся, как жару вам зададим…
7
Гостья стояла в прихожей, низко опустив голову. На голове у неё был так называемый капор. Сейчас капором называют мягенький капюшончик, а у нас в девятнадцатом веке это была здоровенная шляпа в форме трубы с завязками под подбородком. Больше всего капор смахивал на мегафон, с которым помреж бегает по площадке.
Лицо гостьи было полностью скрыто в этом раструбе: виднелась только жидкая светло-серая прядь волос, и под лентами – тонкая шейка. Варя стояла, странно вывернув ноги: обычно так стоят те, кто занимался в детстве гимнастикой или балетом. На ней было наверчено довольно много одежды, плотной и грубой – но всё равно было видно, насколько она тонюсенькая: ручки-спички, талия, как говорится, осиная…
– Варвара Кирилловна! – воскликнул я
Гостья подняла голову – и в раструбе мегафона я увидел бледную, измождённую девочку. Не женщину, даже не девушку – девочку, недокормленного подростка, ровесницу Сейки. Я даже семнадцати бы ей не дал. Острый носик, светлые тусклые глазки.
– Я имею удовольствие быть знакомой… с вашим сиятельством, – заученно-механически проговорила она.
Голос мне не понравился. Даже больше скажу: с первых звуков меня поразило, насколько голос плохой. Она звучала и неуверенно, и в то же время развязно. Так говорят подростки с раёна, с рабочих окраин. И главное, голос был абсолютно не обработанный, не актёрский. Ещё хуже, чем у грузинского Митеньки. Я, если честно, маленько оторопел: кто это? – подумал я. Как она прошла кастинг?
– Вы, верно, меня не помните, – продолжила девочка на одной ноте, без малейшего выражения. – Я здесь у Дмитрия Васильевича жевала… Жи… вала. Жила.
Было видно невооружённым глазом (точнее, слышно невооружённым ухом), что ей, в отличие от нас, кондуктор просто диктует реплики, и она повторяет дословно, ничуть не пытаясь (или не умея) это скрывать.
– Ах вот как?.. Хм… Да-да, кажется, припоминаю… Но что ж мы стоим? Где ваши вещи, Варенька? Вы ведь позволите так себя называть?
– Вот. – Она ткнула пальцем в стоявшую рядом корзину, где были увязаны какие-то не очень чистые тряпки.
– И это всё? Хм, гм… Распорядись, – обратился я к Ферапонту, – распорядись, чтобы вещи Варвары Кирилловны…
Я замялся, не зная, куда нести – на женскую половину, к маменьке? Учитывая разразившийся псевдоприступ…
– Куда обычно? – Ферапонт улыбнулся девочке как давней знакомой.
– Да-да, спасибо, дяденька Ферапонт.
Ферапонт мигнул молодому лакею Гавриле, тот подхватил корзинку и скрылся.
– Вы, верно, устали с дороги, замёрзли? – продолжил я свою партию. – Желаете самовар? Или согреть вам… мадеры?.. Марсалы?
Я снова запнулся: марсала с мадерой упоминались в сценарии, но предлагать алкоголь ребёнку – выглядело диковато. Кто их знает, конечно, как у них там было устроено в 1830 году, но…
– Видите ли, ваше сиятельство, – пробарабанила девочка, глядя на меня в упор своими светлыми глазками. При том что у неё явно не было большого актёрского опыта (а скорее всего, не было никакого), она совершенно не волновалась. Вообще непохоже было, чтобы она испытывала хоть какие-то чувства. – Я не привыкла к этим… ко всяким удобствам. И лучше сразу выскажу, чтоб избежать недом… разумений. Вам, верно, кажется, будто все желают получить что-нибудь от богачей. А я никогда ничего не буду просить у вас. Если примете меня под свой кров, этого будет бле… более чем довольно. Вы меня к себе вызвали – я приехала. Но мне было бы тяжело, даже невыносимо служить причиной раздоров в семье, которая облагоб… облаго… детствовала меня.
В том, как она произнесла этот текст, не было ни намёка на внутреннее преодоление. Хотя достаточно было просто напрячь мышцы пресса. Звук выходил бы с усилием, и тогда зритель мог принять чисто физическое напряжение – за душевное. Элементарный приём, ему учат на первом курсе любого актёрского вуза… но было понятно, что девочка им не владела. Девочка не актриса… Но тогда кто она?