Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 43)
– А какое же, – пожала плечиком свысока.
– Ты не понимаешь… – Тут я спохватился, что мы в эфире: – Лафит! Настоящий лафит!
Отпил, и стало ещё теплее, темнее в комнате, и будто бы золотистее, под цвет Ксюшкиной кожи. Только тёмные лики смотрели из своего угла укоризненно.
Мишель, уже без сюртука и жилета, в одной рубахе, распахнутой на безволосой груди, сидел напротив, и тоже в обнимку с цыганкой совершенно индийского вида, тёмно-оливкового оттенка, с тюрбаном на голове.
А моя-то получше, подумал я, и вдруг меня наполнила нежность к Камилю: кабы не моя Ксюшка и не его крючконосая, да не моё проклятое кресло – так и обнял бы друга! Все кругом были чужие, а он – товарищ юности, с ним общие воспоминания, он и в дедушкиной квартире бывал, и Машку помнил…
– Что, брат Алёша? – подмигнул мне Камиль-Мишель из-за своей индианки. – А ты говорил, всё кончено. Порох есть? Жизнь продолжается?
Прав, прав! – думал я, – нельзя жить одними воспоминаниями, даже воспоминаниями о подвиге, надо жить сегодняшним днём…
– Знаешь, Миша, какая странность… – Я теоретически помнил, что голос можно не повышать, но из-за цыганского галдежа ничего не было слышно, поэтому всё же заговорил громче: – …странность! Меня смотрел доктор Лоррен и положительно объявил, что кости не повреждены…
– Не слышу тебя!
– Хребет цел! Я спрашиваю – врача – почему же тогда не шевелятся ноги? Даже пальцем ноги не могу пошевелить! Он руками разводит и говорит: «Коньтузьон».
– «Конь»?..
– Вот именно, конь… Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй…
– Я не понимаю!..
– Эй, полегче, полегче, зятёк, зятё-ок! – встрепенулся я, когда Мишель принялся совсем уж в открытую расцеловывать индианку. – Ты про сестру мою не забыл часом? Не забыл, по какому случаю мы гуляем?
– Прощай, жизнь холостая! – крикнул Мишель, дирижируя бокалом. – Пожили, покутили. Прощай, Матрёша, – и поцеловал свою туземку в оливковую ключицу. – Пожелай мне счастья.
– Дай вам Бог, князь, счастья большого! – провозгласила та с театральным цыганским акцентом.
– Смотри, Мишель. На ноги встану – так ведь и до барьера сумею доковылять!..
– Кстати… – Мишель отстранился от индианки, – насчёт дуэлей. Что там произошло между Сашкой Дашковым и этим несчастным кавалергардом?
– Разве он тебе не сказал? Вы же вроде друзья?..
– Сослуживцы. Я его не застал, Сашка вдруг уехал в деревню. А нынче я получаю известие, что он в Персии… Так всё же: не знаешь ли, каков был повод к дуэли?
– Какой-то пустяк. Забела был бретёр страшный. Стрелялся, наверное, дюжину раз, безо всякой причины…
И тут, заглушая наш разговор, все ударили хором, и индианка, и Ксюшка, и остальные:
Можно жить! – думал я. Вот и кондуктора мне поменяли… Может, ещё и не выгонят? А если ещё и наливать будут – хоть по чуть-чуть…
– «Скажи, Мишель, вот что…» – продиктовал ровный голос в наушнике.
– А скажи-ка ты мне, брат Мишель. Не встречал ли ты в Австрии некоего барона фон Функе?
– Встречал не раз – и гостил у него. У старика прекрасная резиденция…
– Он старик?
– Ему уж шестой десяток, я думаю… Прекрасная резиденция в Оберрорбахе. Они с женой очень любезны. Детей у них, правда, нет. Барон слаб здоровьем. Что ещё рассказать…
– Я составил себе представление, Миша. Благодарю.
Речь шла о моей бывшей невесте. По сценарию, в юности я был помолвлен с одной славной девушкой. Когда я был ранен, она всё равно хотела выйти за меня замуж, но я разорвал помолвку – из благородства, чтобы она не жертвовала своим счастьем для инвалида. Письма отсылал ей обратно нераспечатанными. Через несколько лет она вышла замуж за этого Функе. Закадровую юношескую любовь шоуманипуляторы тоже назвали Марией – по совпадению? Или по наущению Алки?..
Вокруг нас с новой силой заверещали и завизжали, двинулись и понеслись, полетели чёрные косы, яркие рукава, скользкие шёлковые кушаки-шаровары, замелькали и зарябили взбитые юбки, лица, лоснящиеся от пота, блестящие выпученные глаза:
Я почувствовал, что меня осторожно подталкивают, подпихивают: заглядевшись на хоровод, я отвлёкся от моей Ксюши, а она протягивала мне бокал. Я налил ей почти до краёв, гордясь собственным великодушием (последним делюсь, цени!), выплеснул себе остатки, мы громко, опасно, с размаху чокнулись, она опрокинула свой бокал, и я уже было собрался сделать глоток, как моя скромница, отбросив густые волосы, наклонилась – и поцеловала меня прямо в губы своими пахнущими вином губами.
Ах вот оно как? – воспрял я. Ай да Ксюша! – и потянулся было обнять покрепче… как вдруг в голове сверкнуло: «А Оленька?»
Я говорю про какие-то доли мгновения – но ведь странно, не правда ли, ужасно странно, даже сам успел удивиться: в этот момент я вспомнил не про Марину, а ведь она вполне могла видеть по телевизору нашу гульбу; не подумал, как выгляжу в глазах сына, – нет: меня остановила сестра, ненастоящая, несуществующая, выдуманная сценаристами…
И как во сне, где не бывает границы между воспоминанием и реальностью, между мыслью и явью, – дверь распахнулась и в комнату вбежала Ольга! Я отшатнулся от Ксюши и стал предательски её выпихивать с кресла…
За сорок дней Ольга ни разу не заходила ко мне, а я никогда не бывал в её комнате. Вообще, для нашего девятнадцатого века – небывалое происшествие: чтобы женщина, пусть сестра, без спроса, без стука, без объявления ворвалась на мужскую половину дома… невероятно! Скандал!..
Не обращая внимания на рассыпавшихся цыган, на Мишеля, который тоже пытался выпутаться из своей индианки, одновременно запахивая на груди рубашку, – Ольга в домашнем платье, с полураспущенными, кое-как схваченными волосами бросилась прямо ко мне и, схватив меня за руки, закричала:
– Алёша! С папенькою удар!
Песня оборвалась. Покатилось и стихло гитарное эхо.
Цыгане исчезли так быстро, как будто они были не люди, а взбитая пена: в одну секунду поблёкла, осела, распалась, рассыпалась – и её нет.
12
Кондуктор предупредил, что предстоит второе
За сорок дней такого ещё не случалось. Пусть не ровно в девять, как обещал шоураннер, но в четверть десятого маменька с Ольгой, как правило, удалялись к себе. Видимо, у них в комнатах камер не было – или на ночь эти камеры отключали – и маменька с Ольгой через какие-то задние лестницы выходили из павильона. Я оставался в коробке один.
Хотя порой, уже в полусне, мне казалось, что я слышу отзвуки голосов, что Оленька совсем рядом, в нескольких метрах…
В любом случае, все сценарии упирались в программу «Время». Точно так же и вечером 24 января: мы с Мишелем догуливали со своими цыганками, он уезжал восвояси, а я ложился в постель. Никакой Ольги с криками про удар в тексте не было.
Что бы всё это могло значить? – размышлял я. Хотят застать нас врасплох, чтобы мы реагировали естественно?
Да пожалуйста! После трёх стаканов вина мне всё было нипочём.
Минут в десять десятого прибежала Дуняша и покатила меня по сумрачному коридору. Нас обогнали слуги, они тащили какие-то вёдра, расплёскивали на пол воду.
Пока шла программа «Время», мы с Ольгой молча сидели в диванной, которая примыкала к папенькиному кабинету. Что за «удар» такой? – думал я. Инфаркт? Инсульт? Да, наверное, микроинсульт – у графа кривился рот, когда он приехал из подмосковной. Теперь, значит, второй удар. Ничего, оклемается: ему ещё два месяца тут куковать. Не может же он все два месяца пролежать на одре? Было бы глупо так ограничивать самого рейтингового артиста…