Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 31)
– И без Мишеля весело? – спросил я дрогнувшим голосом, превратив собственную обиду в обиду за друга детства и Ольгиного жениха. У нас, у актёров, этот приём называется «подложить» – когда собственное настоящее чувство (совсем по другому поводу) используется для работы. Например (грубо): по легенде, у тебя погиб друг, тебе надо заплакать – а ты вспоминаешь, как в детском саду хоронил черепашку.
– Он мне привёз письмо… от Мишеля, – потупилась Ольга. – Алёшенька… – вдруг двумя руками взяла мою руку, прижала к своей очень тёплой щеке (не ладонью, а внешней стороной), крепко поцеловала – и быстро от меня отошла.
«Ничего себе», – только я и успел подумать. Даже так: «
– Граф, позволите ли спросить…
Повернулся с досадой: куда из сценария денусь, спрашивай, дрянь.
19
– Кем вам приходится сей кавалергард с выразительным шрамом? – спросил Шах, глядя мимо, на Славку.
– Это известный Фёдор Забела. Он получил свой шрам в знаменитой кавалергардской атаке под Аустерлицем. Из двухсот пятидесяти человек осталось в живых осьмнадцать. Фёдор едва не потерял глаз…
– Вы вместе служили?
– Нет, я семёновец. Фёдор – племянник одной из маменькиных кузин.
– Стало быть, родственник?
– Таких родственников у нас вся Москва и больше чем пол-Петербурга.
– Вот как… Тогда, чтобы больше не отвлекать от обязанностей хозяина…
– Граф… – В тексте была ремарка «притронувшись к рукаву». Я поднял было руку – но дотрагиваться не стал, только прихлопнул ладонью по подлокотнику. – Граф, я люблю в глаза говорить, а сплетен терпеть не могу. Но князь Долгорукой велел о вас позаботиться. На правах старшего дам вам совет: держитесь-ка вы от Феди подальше…
В соответствии со сценарием я рассказал про бесчисленные дуэли, про то, что Фёдору «ничего не значит убить человека», ну и так далее. Костя от скуки чуть не зевал и сначала стоял ко мне вполоборота, а по ходу моего монолога отворачивался всё больше и больше, так что к концу я говорил уже практически ему в затылок.
Зачем он так делал? Сейчас я вам объясню.
Вообразите себе двух актёров в кадре – лицом друг к другу. Допустим, работает камера позади моего собеседника: в кадре моё лицо и его затылок. Потом наоборот – это так называемая «восьмёрка».
Или: камера сбоку, в кадре два профиля. Мы равноправны.
Теперь представьте: Костя повёрнут ко мне спиной. Как режиссёр может выстроить кадр? Одним-единственным способом: Костя на первом плане, а где-то сзади, в тени, жалко тявкаю я.
Я сделал длинную паузу, чтобы заставить его повернуться ко мне – не сработало.
– …Так что мой вам совет… – и, не сдержавшись, вставил мимо сценария, от себя: – Вам скучно меня слушать, граф?
– Почему же, напротив, – Костя пожал плечами… и не повернул головы.
– Мой совет: обходите Фёдора стороной. Его презрение к смерти, своей и чужой, было уместно на поле брани. Но в мирное время…
– Презрение никогда не уместно, – оборвала меня дрянь и, так и не посмотрев в мою сторону, двинулась к Славке – а я остался сидеть как оплёванный.
Ну ничего, злобно подумал я, поглядим сейчас, как ты попрыгаешь…
Предстоял эпизод вызова на дуэль. Кавалергард
Костя подошёл к Славке, прищурился снизу вверх… и неожиданно протянул руку:
– Позвольте, сударь! – просто отнял лорнет и бросил на буфетную стойку.
Славка – не Фёдор Забела, не персонаж, а сам актёр Славка Рябов – этого не ожидал, и реакция получилась совсем не дворянской, не кавалергардской, зато весьма натуральной. Он побагровел, вытаращил глаза и как вепрь заревел:
– Мэ-элэ-стэ-вэй гэ-сэ-да-ар!
Они быстро прошли положенный диалог, я со своей дальней точки не слышал Костиных реплик, но помнил, что Шах осведомлялся о состоянии зрения мсье Забелы, а тот отвечал, что на двенадцать шагов видит смутно, зато отлично видит на шесть. После этого Шах (впереди), за ним гневный Славка и пара юных приспешников из его свиты двинулись в мою сторону. Проходя мимо, дрянь мне улыбнулась как ни в чём не бывало:
– Позвольте, граф, воспользоваться вашей богатой библиотекой? Мы с ротмистром не сошлись в трактовке одного места… у Монтескьё.
И, не дожидаясь ответа, Шах двинулся дальше – а за ним вся процессия: красный Славка и будущие секунданты…
– Куда вы? – остановил их усатый полковник, который давеча говорил «Хороша». – Поздравление именинницы! Вот, возьмите бокалы…
Все, кто был в зале – Славка с прихвостнями и Костя, все актёры, танцоры, массовщики, – все повернулись к старому графу с графиней. Делать было нечего, я повернулся тоже – но вместо маменьки с папенькой сфокусировался на ближайшей свече. Я уже объяснял: чтобы мою реакцию могли взять в монтаж, мне не нужно было на самом деле видеть происходящее. Когда я наблюдал (якобы) за танцем Ольги и Шаха, их загораживали от меня другие танцоры. Так и теперь: я решил не смотреть на позор. Не знаю, как вас, а меня в театре корёжит, я мучаюсь, когда вижу явную ложь. Бывает даже, что не выдерживаю, посреди действия ухожу. Представляете, за столько лет не привык. Мне становится плохо, физически тошно.
Здесь уйти было некуда: я прицелился мимо маменьки с папенькой, градусов на пятнадцать-двадцать правее. Скользнул взглядом: старик с белыми волосами в коричневом сюртуке; дама в сиреневом платье взяла его под руку… И вдруг оттуда будто бы потянул сквознячок.
Что-то важное происходило в этой точке пространства. Эти два человека больше не были Борисом Васильевичем Жуковым и Людмилой Ивановной Ледовских. Старичок, одетый в сюртук такого же цвета, в котором я только что видел Жукова, был дряхлее, глупее, добрее Бориса Васильевича – и очевидно было, что он до сих пор нежно влюблён в жену, отказывается признавать её возраст. Она – с первого взгляда видно – графиня: осанка, достоинство, поворот головы… И в то же время – преданность, самоотверженность… Эта женщина, эта дама, эта графиня даже чертами лица не была похожа на «Люську», словно её подменили другой актрисой в том же костюме.
Я – совершенно буквально – не верил своим глазам. Со своей точки я не мог слышать слова, которые произносили два этих незнакомца, но реплики их предшественников знал наизусть.
– «Помнишь ли? – говорила графиня Анна Игнатьевна, – князь за мной волочился…»
Кокетливо – и в то же время как бы прося прощения за то, что когда-то – может быть сорок или сорок пять лет назад – принимала ухаживания другого мужчины, не сразу их отвергала, – она что-то невидимое смахнула с мужниного сюртука, следующим движением прикоснулась ладонью к лацкану – и через лацкан к груди своего мужа. Движение было лёгкое – но в нём было столько бережности и заботы, столько прожитых вместе лет, и чувство собственности тоже было в этом движении, она прикасалась к нему как имевшая право («Ты мой») – и в то же время так нежно…
Граф Кирилл Ильич отвечал:
– «Как не помнить, графинюшка…»
И с улыбкой наклонял голову, любуясь и гордясь своей – для него всё такой же прекрасной – женой. «Моя!» – говорил его взгляд. «Мой», – отвечала взглядом она. В каждом движении была долгая-долгая вместе прожитая жизнь, которая уже подходила к концу, с которой было жаль расставаться, но что ж поделать, зато какая была хорошая жизнь, и до сих пор вместе, подольше бы, и, пожалуйста, не уходи первым, и ты не уходи первой, как я останусь одна без тебя, как я останусь один…
Это было невероятно.
Оба были невероятны. И Жуков, и Людмила Ивановна. Даже особенно – Людмила Ивановна.
– Здравие её сиятельства именницы! – вскричал старый граф. Весёлый, чуть дребезжащий старческий голосок был не похож на голос Бориса Васильевича: выше, слабее и добродушнее. Звон бокалов и – рядом со мной – взрыв стекла: это Славка швырнул на пол бокал – да так, что осколки брызнули во все стороны. Я отдёрнулся инстинктивно: а если кто-то поранится, поскользнётся? Дебил, подумал я, но подумал как-то неглубоко, по краешку, потому что в центре моих мыслей было вот что.
Я думал: а есть ли вообще правда на свете?
Думал про наш с Маринкой, в сущности, не счастливый, не удавшийся брак. Прошло… сколько, пятнадцать?.. Даже больше: Сейке вот-вот шестнадцать – значит, после шестнадцати с лишним лет брака почти ничего не осталось кроме кислого раздражения и взаимных претензий, скуки, чувства вины… Может, уже давно развелись бы, кабы не Сейка – и не моя лень…
Но редко – редко-редко, может быть, раз в несколько месяцев – вдруг приходила какая-то удивительная минута… Я сейчас не про секс. Я про нежность, про тишину, подключение к какому-то беспроводному источнику… Ради этих минут можно было перетерпеть все остальные недели, месяцы, годы. Всё остальное была неправда, а это – правда…
Или всё-таки нет?
Я думал: как могут эти два совершенно чужих человека, которые полчаса назад ненавидели и презирали друг друга, – подключаться к этому же источнику?