Антон Орлов – Ведьма сама по себе (страница 11)
Вокзал встречал мокрых пассажиров гулким эхом под бетонными сводами и неистребимой звериной вонью. А зверопоезд уже вытянулся вдоль перрона по ту сторону береговой стены, на его отсыревшей бурой шкуре яркими пятнами пестрели колонии лишайников-симбионтов. Уйдет он точно по расписанию, это ведь не машина, которая может увязнуть на раскисшей дороге – гигантскому пустотелому червю-путешественнику никакой ливень не помеха.
2. Осенний бал
Сладковато-горький запах дыма, издалека, наплывами, и еле слышный перезвон колокольчиков. Было в этом что-то от настоящей осени, хмурой, пасмурно-разноцветной, с листопадом, дождевыми каплями на стекле и стаканчиком горячего чая, о который греешь пальцы. Хотя вокруг стояла блаженная теплынь, окружающий мир тонул в зеленоватом от древесной пыльцы тумане, ноги путались в траве, которая льнула, оплетала, не хотела выпускать такое сокровище, как пьяная от Леса ведьма.
До Дубавы Ола не доехала. Вечером зверопоезд прибыл на Кармак, пассажиры заночевали в привокзальной гостинице, а утром, выйдя на перрон, она увидела по ту сторону транспортных траншей колоннаду исполинских магаранских сосен, смутно прорисованных в иззелена-молочной дымке, с утопленными в сером небе верхушками. Это было прекрасно до сладкого нытья под ложечкой, и Ола поняла, что Дубава с Осенним балом никуда не денется, она туда успеет, запас времени есть, а вот прямо сейчас ей надо в Лес – и все побоку.
Как зачарованная, перешла по мостику через пути, крикнула в ответ на оклик дежурного: «Все в порядке, я лесная колдунья!» – и ее голос как будто увяз в тумане.
От Кармака до Шурупа не так уж и далеко, она прогуляется и после обеда сядет на другой поезд. Такие, как она, в Лесу не плутают: разве заблудишься, когда ты сама – часть Леса?
Вначале она просто брела в нужном направлении. Хорошо, что вчера в магазине около гостиницы купила резиновые сапоги, потому что кроссовки насквозь промокли (сейчас они лежали в рюкзаке, набитые скомканными газетами). Хотя кто же знал, что наутро ее утянет в Лес?
К сапогам в зеленоватых разводах пыльцы пристали мокрые хвоинки, листики, семена, чье-то слипшееся перо.
Как обычно вблизи человеческих островов, попадалось множество пней, и каждый облеплен грибами: у одних плоские шляпки, у других вытянутые вверх, третьи похожи на шары, четвертые – на обвисшие зонтики. Шляпки были рыжие, серые, коричневые, розовые, творожисто-белые, глянцевито-сизые, из иных лезли новые грибы, кое-где сразу по несколько штук, а на них примостилось следующее поколение малюсеньких грибочков. Каждый пень – многоярусное грибное царство, на радость мелким лесным жителям.
Среди тех шляпок, что покрупнее, попадались глазастые, следившие за девушкой настороженно и неодобрительно: кто-то выгрыз их сердцевину, угнездился внутри в расчете на спокойную жизнь, а тут ходят всякие, шуршат мокрой травой, наступают сапожищами совсем рядом – ладно хоть, шагают мимо. Ола смотрела под ноги, чтобы никого не растоптать ненароком. Порой она задевала свисающие с лиственных деревьев лианы, по лицу скользили древесные семена.
Уже порядком углубившись в Лес, учуяла запах дыма – наверняка от костра, и вначале уловила далекий, на пределе слышимости, серебристый перезвон, а потом поймала эхо таких же серебристых голосов. Угрозы в этих звуках не было.
Ола повернула в ту сторону, повторяя про себя заученные кесейские фразы и припоминая, с какими интонациями их следует произносить.
Когда из тумана выскочили и бросились ей на шею, она не устояла на ногах, повалилась в мягкую траву – вместе с княжной Эвендри-кьян-Ракевшеди, рассмеявшейся нежным русалочьим смехом.
– Эвка, ты бешеная кошка! Я же тебе не Валеас, это на нем можешь виснуть с разбегу и хоть бы что, а я же девочка!
Эвка красивая, хотя ее лицо, да и все остальное тоже, покрыто короткой, словно бархат, серой шерстью, а радужка раскосых глаз темно-красная, как венозная кровь. Без шерсти у нее только ладони, изящные когтистые пальцы и маленькие груди, спрятанные под безрукавкой в серебряных звездочках-заклепках.
Кожа у нее серая, как асфальт, темнее шерсти. В «эльфийских» заостренных ушах сверкают сережки: в левом пять, в правом четыре. Штаны с карманами, набитыми всякими метательными штуковинами, заправлены в шнурованные мокасины, на поясе ножи. Когти, которые она может частично втягивать или выпускать до конца, покрыты серебристым лаком с синими блестками, этот лак ей подарила Ола, когда виделись в предпоследний раз.
И нет никакого смысла объяснять ей, что ты «девочка»: у кесу «девочки» – доминирующий пол, потому что их «мальчики» не способны к магии. Мужчин у них рождается в разы меньше, чем женщин, они это регулируют еще на ранних сроках беременности. Вначале Ола удивлялась, почему местные кесу, при всем их жестком матриархате, с уважением относятся к Валеасу, но потом поняла: его они за человека не считают. Как будто он для них кто-то вроде фейри в человеческом воплощении, потому и отношение к нему особое, и его внешний облик дело десятое. Но как бы там ни было, это еще не повод, чтобы Ола отправилась на склад отрабатывать за него лишних полгода.
– Идем туда к нам. Мы пришли в урмано тахэ нортхо лиийя. Как сказать ваш язык? Важное место. Очень важное место. Всегда в это время сюда приходим, если туман. Ты – можно, ты приглашена, идем.
– Благодарю, это для меня большая честь, кадаити тхо мийру тоба, – ответила Ола, приложив левую ладонь к сердцу – жест означал, что если она сказала что-то не так, это по невежеству, а не по злому умыслу, и она просит собеседницу не рассматривать придирчиво неправильные слова, а заглянуть ей в сердце.
– Я рада, что ты здесь, – хрустальным колокольчиком отозвалась княжна Эвендри.
Ола отряхнулась, поправила съехавший рюкзак и пошла рядом с ней.
Кесу знают язык людей куда лучше, чем люди – кесейские наречия. Человеческое население Долгой Земли говорит на одном языке, а у автохтонов масса языков и диалектов, и они вовсю пользуются своим лингвистическим преимуществом в ходе военного конфликта. Они понимают разговоры противника, в то время как люди не улавливают, о чем идет речь, когда кесу перекликаются своими ангельскими голосами.
Ола худо-бедно объяснялась на дакьёру – диалекте того клана, к которому принадлежит Эвка. Текуса, Изабелла и Валеас бегло говорили на нескольких диалектах. Изабелла придумала для кесу алфавит и пыталась убедить их развивать письменность, но те относились к ее идеям скептически и предпочитали свое пиктографическое письмо. Алфавит им не понравился, а какой нужен, чтобы они его приняли – спросите что-нибудь полегче. Изабелла все равно не теряла надежды.
– Если я не успею, этим займешься ты, – сказала она однажды Валеасу будничным тоном.
Тот кивнул, а у Олы сердце екнуло: Изабелла собиралась умереть в начале зимы, когда ляжет снег. Не то чтобы собиралась по собственной воле, но ей открылось, что ее убьют – после того как она узнает что-то опасное.
Не кесу. Это будут сто процентов не они, а остальное то ли неизвестно, то ли Изабелла избегает об этом говорить. Где, когда и при каких обстоятельствах она нарвется на свою информационную бомбу, тоже неизвестно.
Стволы магаранских сосен уходили в туманную высь, словно колонны неведомого храма. На Земле тоже есть сосны, эту разновидность здешних деревьев люди назвали так из-за сходства с ними. В белесой мгле маячили заросли кустарника. Ола смотрела под ноги, чтобы не запнуться о петлистый корень, не вляпаться в чей-нибудь помет, не наступить на гриб-брызгун, похожий на скопление мыльных пузырей. Однажды в траве мелькнул, проворно убираясь с дороги, полосатый красно-бурый хвост – длинный, вначале она приняла его за змею, но змеи мохнатыми не бывают.
Временами Эвка заводила разговор «о погоде» – вернее, о тумане: так полагалось по правилам кесейского хорошего тона перед тем действом, которое должно было состояться в «особенном месте», и от спутницы требовалось поддерживать беседу, отвечая на метафоры метафорами. Ола старалась не ударить лицом в грязь, это тебе не тесты в школе сдавать.
– Туман мягкий, как пух, прекрасный, как кошка, белый, как жемчуг, – ради своей подруги кесу использовала человеческую речь. – Туман – это прошлое и будущее, день сегодня окружен туманом.
– Туман прячет знания, и туман содержит в себе любые знания, – отозвалась Ола, сомневаясь, уместно ли получилось, но Эвка с готовностью подхватила тему:
– Когда идешь в туман, можешь находить что угодно, и всегда сначала не знаешь, что может находиться в тумане на этот раз.
Считалось, что туману их разговоры должны понравиться, тогда все пройдет как надо.
Потом впереди, наверху пологого склона, обозначилась высокая темная фигура. Вначале Ола решила – рогатый истукан, но это была кесу в длинном плаще и костяной маске с двумя мощными, плавно изогнутыми рогами в размахе не меньше метра.