Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 4)

Вот и я перед этапом вдруг подумал, а не заказать ли мне распечатки хотя бы зековских «перстней». Глядишь, проще будет понять кто едет рядом и о чём с ним стоит говорить, а о чём молчать.

До распечаток дело так и не дошло, а время показало, что и не надо было. Мир изменился, в том числе и зарешёченный.

...

В Лефортово моими сокамерниками были сплошь новички - «первоходы». Понятное дело, что и татуировки у них если и были, то вольные: кельтские узоры, драконы, звериные оскалы. И только уже в бане «чёрного» лагеря я впервые увидел звёзды на плечах и коленях, кресты на груди да эполеты на плечах. Вопреки стереотипам, наколки нередко были цветными и явно современными. А вскоре я познакомился и с мастерами лагерного татуажа.

Первый жил по соседству. До ареста он работал ювелиром, неплохо поднялся, но сел за контрабанду драгметаллов. В лагере он обнаружил в себе талант художника, даже пробовал писать акварелью, но быстро переквалифицировался в мастера тату. С воли ему присылали распечатки красивых картинок, он перерисовывал контур на тонкий пергамент и по нему бил наколки.

Естественно никаких швейных игл, жжёной резины и мочи — краски для татуажа были фирменные, любой цвет на выбор. Саму машинку ювелир собрал по запчастям, движок был от электрической бритвы, бак с краской от шприца, но одноразовые иглы, больше похожие на струны, ему поставлялись с воли. Перед процедурой сосед демонстративно доставал их из упаковки и после отдавал клиенту. С распространёнными в лагере гепатитом и ВИЧ по другому и быть не могло.

Его машинка стрекотала с утра до вечера, и в чае с куревом у бывшего ювелира недостатка не было. По арестантскому укладу брать с зека деньги считается не комильфо и потому за работу не расплачиваются, а благодарят. Пакеты с «насущным» - сигареты, чай, конфеты — несли художнику официально, а неофициально ещё и кидали на симкарту деньги. Расходные материалы стоили не дёшево, и все это понимали. Конечно же, какой-нибудь ушлый зечара мог бы и возмутиться, отделаться только пакетом, но тогда ему и путь к мастеру был бы заказан. Ремесленник уделял на «общак» неплохие суммы, и блаткомитет снисходительно закрывал глаза на его коммерческую деятельность, тем более что им он бил звёзды бесплатно.

Естественно я воспользовался случаем и обновил все свои вольные татухи, ещё и получив за соседство неплохую скидку. То, что на воле стоило к примеру сто долларов, он набивал за десять. Понятное дело, к мастеру стояла очередь, и запись к нему была на месяц вперёд.

Чуть позже в соседнем бараке я обнаружил целую школу татуажа. Бывший работник московского тату-салона, залетевший в тюрьму за любовь к марихуане не мелочился и, когда ему надоело бить татуировки, он взял в делю учеников. Под его присмотром они сначала набивали простенькие узоры, потом взялись за более сложные рисунки и, под конец своего срока, мастер тату делал наколки лишь блатным, а остальных же направлял к подмастерьям, получая с тех долю. Все они работали фирменными машинками, дорогой краской, и в их тумбочках лежали пухлые каталоги с образцами. Легальной почтой им приходили глянцевые тематические журналы, нелегальной — всё остальное, в том числе и любимая марихуана. Для вдохновения, объясняли они.

После освобождения молодой делец смог открыть в Москве уже свой тату-салон.

Классические же арестантские наколки спросом в лагере не пользовались. Более того, некоторые обладатели синих «перстней» забивали их узорами, объясняя наличие наколок малолетней дурью в башке. Современный криминальный мир уже не требует опознавательных знаков на пальцах, лишь звёзды на плечах украшают избранных авторитетов. Обычному мужику их накалывать всё так же запрещено под страхом расправы за самовольное причисление себя к верхушке блатного мира. Тех арестантов, что накалывали себе звёзды без должного обоснования, положенец лагеря на сходках заставлял стирать их в кровь пемзой или срезать бритвой.

Редкий случай, когда поддавшись романтике АУЕ, кто-то бил себе на веках «не буди», на ступнях «пойдёте за правдой — сотрётесь до @опы» или Богородицу на всю спину. В большинстве своём, татуировки в лагерях нынче такие же, как и на воле. Классику жанра ещё можно встретить у «второходов» или у стариков на поселениях, но всё это уже пережиток прошлого.

Однако выделиться могут и за решёткой, только там можно встретить безумцев, что бьют наколки под ногтями.

Игла ноготь не пробьёт, поэтому его стачивают. Маникюрных наборов в лагере не найти, и с промзоны зеку передают надфиль и наждачную бумагу — нулёвку. Стиснув зубы, отчаянный арестант аккуратно стачивает ногти до нежного мяса..

Далее к делу приступает кольщик.

Когда на месте сточенных ногтей бьют татуировку — нужна крепкая палка. Её зек зажимает во рту, чтобы не сломать от боли стиснутые зубы. Набивают тату за несколько сеансов — зек мычит, стонет и, в конце-концов, трясёт рукой и матерится. Долго такую пытку выдержать невозможно. Фаланги пальцев наливаются кровью, и гематомы будут сходить почти месяц. Но синяки исчезнут, ногти постепенно отрастут, боль забудется, а довольный зек до конца срока будет хвастаться карточными мастями или пляшущими человечками под своими ногтями.

В «красных» лагерях татуировки не бьют. Там бьют за татуировки. Если у новоприбывшего арестанта обнаруживают звёзды, то его тут же проверяют на их соответствие. Звёзды на коленях? Значит «отрицала», перед администрацией на колени не встанет. Так это или нет могут проверять долго. В конце-концов стойких отправляют до конца срока в ШИЗО, сговорчивых же наделяют должностями завхозов. И благодарность, и крючок.

В бане «красного» лагеря звёзд на плечах я видел ещё больше, чем в бане «чёрного». В наш лагерь на перевоспитание - «переобувку» - привозили блатных со всей области, и их приверженность идеологии АУЕ оперативники выбивали профессионально. Из нескольких десятков смотрящих и «бродяг» лишь единицы держались за свою идею до конца. Остальные растворялись в новой для себя роли столь органично, что уже через недолгое время угнетали обычных зеков пуще оперативных работников.

Шли годы, завхозы освобождались, и уже на воле, сверкая звёздами на плечах где-нибудь на пляже, они рассказывали малолеткам о тяжёлой участи криминальных авторитетов в «сучьих зонах», своих достойных страданиях и вечной приверженности к арестантско-уркаганскому укладу.

Истории лагерных столовых

1. Кто последний, того и съели

К воротам перед столовой мужики стекались неспешно. Разговаривали друг с другом, ждали, широко расставив ноги, аккуратно курили, пряча бычок в ладони.

Ворота открывал местный «козлик», не мужицкое это дело — запирать да отворять. Зек из «козлятника» не спешил, знал, что его недолюбливают, и медлительностью своей мстил. Уже когда ближние к воротам, - самые голодные и нетерпеливые — начинали роптать и обещать набить морду ленивому козлу, ворота открывались, и мужики вдруг из тихой раздольной реки превращались в кипучую горную. Толпа устремлялась к одноэтажной, сбитой из штакетин столовой лагеря и, пихая друг друга плечами в фуфайках, пролазили в тесные двери.

Внутри шла битва.

Алюминиевые миски стояли в широком окне. Их с мойки подавали баландёры — по местным меркам не «козлы», но тоже не особо почитаемый контингент. Мстили баландёры или нет, но тарелок всегда было меньше первой волны голодных зеков. Возле окошка сходились нетерпеливые с наглыми, и в столовой разворачивались эпические столкновения.

Кто-то брал по две-три штуки - для корешей. Тот, кто сходу не пролез вперёд и не схватил себе заветную шлёмку, рычал на тех, кто от окошка протискивался с охапкой мисок.

Счастливчики огрызались и прижимали к себе трофеи, но у некоторых, бывало, отбирали вообще всё.

Время от времени баландёр выносил очередную партию чистой посуды. Её разбирали уже менее активно - самые пронырливые и голодные были в первой волне. Опытные кишкоблуды знали, что сев за стол первыми, былынду из большой кастрюли они наберут себе погуще. Вторая волна зеков ела и остывшее и оставшееся.

Обратно в бараки сытые мужики возвращались так же неспешно, как когда-то сходились к воротам. Впереди ждало дневное построение и спокойное пребывание до самого ужина.

До следующей битвы.

...

2. «Предъява» за картошку

Интригантов в лагере хватало. Идеологи от АУЕ интриги осуждали, но любой бывалый зек, да ещё и приближённый к блатным, постоянно придумывал заумные многоходовки. Одни стремились поставить своего земляка смотрящим за бараком, другие подставляли соседей с новыми телефонами на шмонах, чтобы потом выкупить аппарат у «козлов» за полцены, третьи и вовсе избавлялись от соперников, угоняя неосторожных в петушатник. Цели у всех были разные, но методы схожие.

Ингуш, лет за тридцать, каждый вечер по несколько часов гулял перед бараком. Кому-то казалось, что он просто дышит свежим воздухом, избегая вони немытых тел. Кто-то считал, что ингуш тоскует по воле, где у него осталась многочисленная семья, но только единицы знали, что эта акула прямо сейчас расставляет западню будущей жертве.

Через неделю по лагерю начали распространятся слухи, что каких-то блатных из спортсменов прижучили за прямо за ужином.