Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 5)

Блатные в столовой не питались. Толкаться и стоять в очереди за пайкой им было западло. В столовую ходили только мужики, да и то не все. Те, кто мог себе позволить еду из лабаза — лагерного магазина — или затягивал с воли несколько лимитов продуктовых передач, питались в отряде. Но блатные не ходили в столовую принципиально, в том числе и не желая уподобляться основной массе сидельцев. Это не оговаривалось, но подразумевалось.

Еду из столовой им таскали шныри. Сотрудники администрации — инспекторы и дежурные по смене - от скуки и в целях профилактики устраивали за шнырями охоту и часто отбирали у тех пайки. Принципиальные блатные сидели злые от голода, но в столовую не шли.

Бывало, за сигареты и самогон, а то и по дружбе, повара и баландёры притаскивали в отряды картошку, лук и даже мясо. Опекаемые ими блатные и «семейники» кушали от души.

Взять из столовой еду в барак идеология АУЕ не запрещает, но ровно свою пайку. Если «семейник» попросит захватить свою порцию, то можно и две. Что-то большее уже расценивалось как воровство из общего котла. За крысятничество нередко отбивали пальцы, а то и ломали руки. И всегда понижали в социальном статусе - «крысам» не место среди порядочных.

Как-то раз, эдак невзначай, засланный казачок ингуша поинтересовался у пирующих блатных, откуда такая вкусная жареная картошка на их столе. То, что картошку не затягивали с воли, организатор интриги проверил заранее.

Не ведающие о скорой буре спортсмены отмахнулись — наши порции из столовой. Дескать картошку, что предназначалась им для баланды, они получили в сыром виде.

А дальше закрутилось: вопрос жареной картошки поднялся на лагерной сходке у положенца, вызванные баландёры отрицать не стали — несли картошки столько, сколько могли унести, группа блатных отпиралась, переводила стрелки, наезжала сама, но так и не смогла обосновать, что пировали «по незнанке». Крысятничество им не предъявили, но от блатных дел отстранили.

Пустующее место заняли доверенные лица ингуша. А тот, не появляясь нигде, кроме как на дорожке перед бараком, продолжил вечерами отшагивать по ней свои километры.

Картошку в лагере жарить перестали.

...

3. Режимный отряд

Здесь птицы не поют! Деревья не растут! И только мы плечом к плечу врастаем в землю тут!

Отряд маршировал в столовую, впечатывая казённую обувь в асфальт плаца. В первых рядах шли обиженные отряда, они же уборщики, они же петухи. Самый ущербный нёс табличку с номером отряда. За ними чеканил шаг спецконтингент на профилактическом учёте, следом основная масса и в завершении колонны — актив отряда. Последним позволялось идти не совсем в шаг и петь тихо, а то и вовсе просто открывать рот. Остальные же орали патриотическую песню так, будто от этого зависела их жизнь.

А жизнь большинства в этом отряде и правда зависела от их чёткости шага в колонне и громкости пения. Зеки дрессировались ежедневно по несколько часов в день, и актив, получивший от оперотдела отмашку, выкладывался тоже до конца. Самые послушные и сообразительные, отмаршировав на месте и безошибочно спев песню, получали разрешение сходить попить чай с карамелькой и после сбегать в туалет.

Забывчивых били до тех пор, пока песня не отскакивала от их гнилых зубов, а неловких в марше зеков заставляли оттачивать строевой шаг ночью в каптёрке и днём на плацу.

Как результат, к столовой режимный отряд подходил словно кремлёвский полк.

На обед выделялся час. В этот время входило построение всех отрядов лагеря, их поочередный марш к столовой, ожидание возле неё своей очереди, принятие пищи, выход из столовой, построение и марш в расположение отряда. Собственно на саму еду отряду из ста человек оставалось минут десять. Поэтому режимный отряд в столовую забегал.

Первая пятёрка зеков из строя чётко поворачивалась «нале-во!» и мчалась внутрь. За ней вторая пятёрка, за ней третья и так до самого актива. Блатные «козлы» в столовую заходили не спеша и только лишь проконтролировать, все ли из их подопечных проглотили обед и нет ли безумца, что под страхом избиения решился спрятать в рукав хлебную пайку.

Последние зеки отряда ещё не зашли, а первые уже выбегали на улицу, надевая фуфайку и дожёвывая на ходу. Активисты считали успехом, если отряд успевал «принять» пищу за пять минут.

Построившись, отряд запевал про десантный батальон и, уже мечтая об ужине, маршировал за петухами в расположение отряда.

Первый этап

Как-то в Лефортово я прочитал биографию американской журналистки Нелли Блай. Известной она стала после того, как под видом сумасшедшей внедрилась в клинику для умалишённых и провела там десять дней. После своего вызволения она выдала серию репортажей, что смогли повлиять на изменение всей системы психиатрических клиник того времени.

Благодаря ей я и завёл тюремный дневник. Я представил себя репортёром несуществующего издания, редактор которого отправил меня в служебную командировку.

Мои первые репортажи из желудка системы доставили этой самой системе такие неудобства, что я вдохновился и не переставал писать уже до самого освобождения. Впрочем и после тоже. Вот только у моего главного героя командировка была чуть дольше, чем у его американского прототипа.

Десять дней Нелли Блай vs десять лет Тони Флай.

***

В «чёрном» московском СИЗО «Медведково» я ожидал этап две недели.  Всё это время я «гонял дороги», учился плести «коней» и «застреливался» ими для связи с соседними камерами. Паял «малявы» и «мойки» в целлофан, прятал «запреты» от будущих «шмонов», пилил решётку одним сантиметром полотна и наблюдал за тем, как делают хитрые тайники - «курки». Распускал свои шерстяные носки со свитером, мастерил крепкие верёвки, впаивал в зубные щётки кусочки опасной бритвы, затачивал об плитку оторванные от шконки листья железа для будущих заточек.

К путешествию в лагерь я готовился как к долгому походу в горы. Постигая опыт бывалых зеков, я прятал швейные иглы в обложки книг, опасные лезвия в подошвы ботинок, сим-карты с деньгами в желудок, Дневниковые записи я заблаговременно передал на волю, и мои баулы были полны чая, сахара и сигарет.

И тем не менее, когда утром в «кормушку» объявили список этапников с моей фамилией, я расстроился. За две недели жизни в среде АУЕ я не так уж много узнал о «чёрной» системе арестантской взаимопомощи и тем понятиям, по которым жила блатная верхушка изолятора. Возможно меня ждёт такой же «чёрный» лагерь, как и это СИЗО и там я смогу полноценно заполнить дневник своих наблюдений, однако все как один утверждали, что тюрьма и лагерь — это разное. Так что я попрощался с сокамерниками и снова отправился навстречу приключениям.

И первый в моём путешествии «столыпинский вагон»  увёз меня из Москвы в Ярославль.

Каждого осуждённого в дороге сопровождает его личное дело. Оно передаётся администрацией СИЗО конвойным, от них с рук на руки администрации этапных централов, потом снова конвойным и, в конце-концов, проехав полстраны или всего десяток километров личное дело вручается администрации лагеря.

В большинстве своём личное дело — это коричневый бумажный конверт формата А4, где помещается приговор, обвинительное заключение, медицинская карта и справки оперотделов изолятора. Моё личное дело было целой коробкой из под бумаги для принтера. В дороге при перекличке, перед обыском или выводом из вагона, конвойный всегда добирался к моему личному делу в последнюю очередь. Цокал или восклицал от удивления, вчитывался в анкету, удивлялся тогда ещё малоизвестной статье за экстремизм и уделял шмону или общению со мной большее количество времени, чем для моих попутчиков.

Один из конвоиров, уже в дороге, подошёл к моему столыпинскому купе и через решётку показал перстень с символом, что уже тогда был наколот за моим ухом. «Держись!», сказал он и добавил: «Боги с тобой!»

Я скрупулёзно занёс такое необычное и своевременное напутствие в дорожный дневник, и принялся изучать содержимое сухпайка.

«Сухпай» - это картонная коробка с сухой кашей, сухим супом и не менее сухими галетами. Но там есть чай, сахар и кисель — на что жаловаться? Одна коробка на сутки пути. По количеству коробок, выданных на руки, зек судит, долго ли его будут везти до следующей пересадки.

Более всего этапника беспокоит его конечный пункт назначения. Далеко ли увезут от родственников и смогут ли они приезжать на свидания? Какой в лагере режим: «чёрный» или «красный»?  Бьют ли при поступлении? Заставляют ли мести плац? Отпускают ли по условно-досрочному?

Интересует и время в пути, бывает, что этап затягивается на месяцы, а всё это время человек будто пропадает из поля видимости родни, адвокатов и правозащитных организаций. За время пути с ним может произойти всё что угодно, и эта неизвестность пугает даже бывалых.

Пункт назначения прописан на обложке каждого личного дела, и любой конвоир мог бы подсказать арестанту о его будущем месте отбывания наказания. Но это служебное преступление, а зекам веры нет, для них сделаешь поблажку - начнут шантажировать, захотят большего, и конвой делиться информацией не спешит даже за взятку — отшучивается или просто врёт.

До первой пересадки ехали мы недолго, уже к вечеру я с вещами под хрип овчарок перепрыгивал из «столыпина» в автозак. Холодно и любопытно. Местные конвоиры не отмалчивались - мы прибыли в Ярославль, и вездесущие грузинские «бродяги» радовались, ведь ярославский централ был известен своим «чёрным ходом».