Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 37)
Мягкий восторг плёл моими лапами власяной узор. Я забылся и забыл. Мне не было дела до того, что Вика обнимала Кота и что-то ему шептала, ведь я знал, что я обнимаю её и нам с ней слова не нужны. Я вдохновлено создавал полотно тёплого счастья из её тела и переполнявших меня чувств.
Наша с Викой связь была эфемерна, как весенняя паутинка, и прочна, как её тонкая, но крепкая струна волос. Могла ли Вика поймать хоть каплю переживаний, сотрясающих моё нутро? Я махнул всеми лапами и не искал ответ, он мне был и не нужен. Я наслаждался мгновением, растянутым в вечность, и не желал большего.
У меня уже всё было.
Шум человеческих голосов постепенно затих, свет стал нежно мрачен и, когда я наконец-то смог оторваться от затылка избранной, то с удивлением обнаружил свой дом, куда меня принесла Вика.
Проведя рукой по волосам, она громко выразила восхищение творчеством беспокойного сердца и с энергией голодной сколопендры принялась раскидывать по стенам плоды моих желёз. С куском паутины улетел под лавку и я.
Пока я добирался в хозяйский угол, проверив по пути переполненные ловушки, Вика привела себя в порядок, расчесалась и только после этого разразилась бранью:
- Какая гнида! Тварь! Змея!
«Не про меня», - порадовался я, услышав последнее, и повис рядом с ней, тлея от счастья.
- Сволочь, предатель, Иуда! – распалялась Вика и даже ударила кулачком в ладонь.
– На груди пригрели, тайны доверяли, из одной тарелки ели, а он…
Вика горько вздохнула, прищурилась и увидела меня.
- Ты представляешь, - обратилась она ко мне так, будто мы с ней и не расставались, - какой же паскудой оказался этот очкарик, дружок моего Кота. Уж сколько я говорила: шли его куда подальше, нет ему веры, по кабинетам шарится и с погонами общается, продаст ведь за медный пятак, но нет! Мужская дружба, честь, русский, помоги русскому! И что теперь? Помог же он нам, бес учёный. Такую фантастику сегодня наплёл в суде, аж жуть взяла! Мы были бы уже на воле, если бы не его ложь. Купил себе свободу, нас продав, Иудушка заумный… Будь ты проклят!
Не раз я чутко ловил потоки волн ярости и гнева, купался в тягучем прибое надежд и уворачивался от горьких струй тоски, что источала душа Вики, но ещё никогда я не видел, как она просто плачет. И вот сейчас, стоило Вике еле слышно, буквально одним дыханием прошептать: «…вот и всё…», как слёзы, больше не сдерживаемые её железной волей, хлынули навстречу моему вожделению.
«Соль! – восхитился я. – Её соль!»
Я скользнул к Вике, добрался к слезам, попробовал – это чудо. Чудо! Слёзы той, кого я так… жду, всегда жду.
Меня бил озноб и крутили судороги, ноги не держали, и я заваливался то на один, то на другой бок. Я уже знал, что боль и ненависть, горе и отчаяние - это соль, и сейчас я познал, что и любовь - соль.
Но почему она плачет? Кто рискнул довести её до такого горя? Утолив жажду и переполненный Викой, я ненавидел и был готов рвать того, кто довёл её до слёз. О, только попадись мне очкарик по имени Иуда!
Загремел стальной предвестник нашей разлуки. Вика достала платок и быстро утёрла слёзы. Встала со скамьи, пригладилась, дунула в мою сторону и, уже с улыбкой, сказала:
- Никто и никогда не увидит моих слёз. Это право есть только у Кота и вот теперь у тебя, мой милый Кози.
Что может быть больше счастья? Только печаль от «прощай»…
- Прощай, - тихо сказала Вика. - Думаю, мы уже не увидимся. Здесь им держать меня смысла больше нет. Скоро приговор.
Вика ушла. Я мелко дрожал, запоминая её дыхание и изливая соль.
Шло время, хлопала дверь, менялись гости и мухи. Я ждал. Нет, уже не Вику, её слова были пророчеством, и мы больше не виделись. Постепенно рассеялся её запах и память о вкусе её солёного сердца стала далёким полузабытым сном.
Я вернулся в привычный образ сверхсущества, сошедшего до суеты нелепого мира. Моя грандиозность звала меня прочь, но я не спешил. Я ждал. Долго, очень долго ждал.
И этот миг настал.
Передо мной стоял очкарик. Он стаскивал бесполезные стекляшки, протирал их, водружал назад и снова снимал. С прошлой встречи он сильно изменился: лицо потускнело и в душе бурей плескалась животная паника. Переминаясь с ноги на ногу, студент скрёбся в дверь и легонько скулил.
Мне не было нужды гадать о его роли в судьбах Заи и Кота – я всё знал. Неизвестность покрыта мраком лишь до той поры, пока я не заострю на ней своё внимание.
- Это как же так? – спросил студент у пустоты моего дома.
Чуть волнуясь, я спустился на очки гостя. Он схватил меня двумя пальцами так, что я чуть не отправился к Творцу раньше времени, но очкарик ослабил хватку и, сощурившись, стал разглядывать моё совершенное тело.
- Это как так-то? – повторил он и выдернул мне ногу.
Боль!
- Я сделал всё, что они хотели! – с надрывом крикнул студент.
- Я сказал всё, что они просили! Я подписал всё, что они придумали! Они! Обещали! Меня! Отпустить! – уже орал он, срывая себе голос и отрывая мне одну ногу за другой.
Яркая боль!
И я мечтал о величайшей боли – только так можно было стерпеть эту.
Мир лопнул в глазах, но и тогда я не закричал. Человек не достоин и звука от высших созданий.
Ноги кончались. Очкарик катал меня в ладони и, вскоре, сменил крик на бубнёж.
- Они обещали, как же так, ведь они мне обещали… Я сказал даже то, что они не просили, лишь бы сладкая парочка страдала всю жизнь, а для них обоих такой срок – это смерть.
Студент сжал и разжал кулак и, вдруг, заорал прямо в свою ладонь, в меня, в мои глаза:
- Меня обещали отпустить! Отпустить!
И тут, явно ошалев от ближайших перспектив, он обратился ко мне:
- Паук, а, паук! А что, если бы мы с тобой поменялись местами? Ты стал бы мной, а я тобой. Тебе ведь всё равно где жить, тюрьма – твой дом родной, - припадочно захихикал он, - ты тут всю жизнь и прожил. А мне нельзя в тюрьму, нет-нет, нельзя. Ты меня прости за лапы, это я так, чисто научный интерес, да и две ещё осталось ведь.
Очкарик растянул в ухмылке рот, выдохнул безумным вопросом свою новую мечту:
- Давай меняться! Ну, что? Меняемся?
Я выключил боль, какой бы сладкой она мне уже ни казалась. Дело первичнее удовольствий. Глядя в зрачки человека, каждый размером с меня самого, я добрался к его мозжечку, до его самых древних инстинктов и, как можно чётче произнёс ему прямо в мозг:
- Хруп!
Пауки умеют разное, но это секрет.
Новое тело было непривычным и, оттого, неудобным. Нос натёрли очки, и я откинул их под лавку. Иудушка катался на теперь уже моей ладони.
- Привет от Заи! – бросил я бывшего очкарика на пол и наступил на него своей огромной неуклюжей ногой.
Хруп.
Жёлтые шары
За тонкой жестяной перегородкой громко икал педофил. Фургон подпрыгнул на ухабе, и зеки, сквозь прочифирённые зубы, закостерили дороги, водителя и свою жизнь.
Я ехал в суд на «последнее слово». За спиной мелькнули лефортовские годы, но ни о речи в суде, ни о грядущем сроке я не задумывался. Смена обстановки дарила новые впечатления, столь важные для замурованных в склепе.
Мне нравятся автозаки, эти калейдоскопы судеб с терпким запахом дешёвого табака и потного горя. За пару часов тряски успеваешь познакомиться, пообщаться, пожелать удачи и навсегда расстаться. Людей я разглядываю в упор. Знакомлюсь с теми, кто взглядом бросает мне вызов или улыбается. Иногда возникают конфликты и улыбаюсь уже я.
У выхода к чистому воздуху полулежат «блатные». Многотелесный грузин развалился на лавке, из-под мясистых век разглядывает свободу. Его синерукая свита смеётся рядом и что-то ему нашёптывает. От них и до конца фургона, плечом к плечу на двух лавках сидим все мы — мужики, бедолаги, спецконтингент.
Проход узкий и колени упираются в сидящего напротив попутчика. Он рассматривает меня уставшими серыми глазами, кивает в такт качки, будто мы уже начали общаться. Я же играю в старинную забаву: «Угадай кто?». Крупная челюсть с глубокой рытвиной, рассекающей подбородок — убедить его нелегко. Вздёрнутые морщинки у глаз — ценит юмор. Жёлтая щётка густых усов — много курит, но сейчас терпит или бросил. Покатые плечи обтянуты свитером, кисть руки — как мои две.
«Военный!», — подумал я и не ошибся.
Автозак снова тряхнуло, и я ударился о соседа, возможно чуть сильнее, чем следовало бы для знакомства.
— Извините, не специально! — чётко выговорил я.
Спустя мгновение мы уже знакомились.
— Семен Григорьевич!
— Антон! А вы где работали, если не секрет?
— Не секрет, — улыбнулся он — в спецслужбе.
Я оглянулся в сторону «блатных». Они были заняты собой и вниманием нас не удостоили, но соседи замерли. Бывших сотрудников обычно возят отдельно, но безопасность педофилов стране важнее, и из-за нехватки мест мой новый знакомый ехал среди всех. Впрочем, за себя он не волновался.
Слово за слово — часы застыли, воображение унесло меня в чужой мир.