Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 36)

- Согласно проведённой баллистической экспертизе, именно из этого пистолета вами были убиты М. и Б.

- Протестую, ваша честь! – вовремя взвился адвокат. – Судом ещё не установлено, кто именно стрелял в потерпевших.

- Протест принят, - кивнул судья и повернулся к секретарю. – Уберите из протокола «вами».

Прокурор скрипнул зубами:

- Почему же вы не продали его? Жаль было расставаться с раритетом или же вы,

исповедующий так называемое неоязычество, не расстаётесь с тем оружием, из которого убиваете врагов русского народа?

Вот привязался!

- Я никого не убивал, - ответил я чётко, громко и без промедления. – Ни из револьвера, ни из гранатомёта. Однако хочу пояснить, что изъятый у меня наган 1918 года выпуска я взял на ремонт. То, что с его помощью было совершено двойное убийство, я не знал.

- Вы настолько хорошо разбираетесь в стрелковом оружии, что могли осуществлять его ремонт? – спросил прокурор.

Я дождался, пока судебный секретарь занесёт вопрос в протокол, и ответил:

- Не только в стрелковом, но и в холодном, и в метательном и, даже в стенобитном. Всё это - следствие моего увлечения историей. Теоретически, я могу заниматься реставрацией средневековых баллист и катапульт. Но, если я починю чей-нибудь огнемёт, на меня же не повесят жертв какого-нибудь крупного пожара.

Я секунду поразмыслил, засомневался и добавил:

- По крайней мере, я надеюсь, что не повесят.

- Большинство из нас с детства любят кто химию, кто историю, - прокурор улыбнулся

присяжным и кивнул им с пониманием ему одному известной правды, - но ведь никто из нас не стал оружейным бароном, шахидом в метро или, упаси Господи, нацистским наёмником.

Я покачал головой.

- Господь вам уже не поможет, - сказал я, но меня никто не услышал.

- И кто вам принёс в ремонт этот браунинг? – прокурор повернул ко мне в миг окаменевшее лицо.

- Этого я вам сказать не могу.

- Не можете или не знаете?

- Не могу.

- А приносили ли вам его в ремонт вообще?

- Да, приносили.

- И вы его починили?

- Да.

- И в чём была причина поломки?

- В пружине спускового механизма. Я её заменил, но отдать револьвер не успел.

- Почему?

- Меня арестовали.

Прокурор выпятил нижнюю губу, пожал плечами и оглянулся к судье:

- У меня, пожалуй, последний вопрос на сегодня.

«Последний вопрос – это уже не для меня, а для присяжных», - подумал я и не ошибся.

- Почему вы не можете назвать нам того, кто вам принёс браунинг? Это был ваш друг или…

Прокурор выдержал годами отрепетированную паузу:

- Подруга?

Скулы свело, в слюне появился медный привкус. Вот уже в который раз я упускаю своё спасение.

В окно заглянуло солнце, и я увидел, как много в зале пыли. Её частички витали в воздухе, сквозняком уносились прочь, и кто-то незримый, сидя на пылинке тоже мечтал о семейном счастье.

- Не могу, потому что не хочу, - буркнул я и замолк.

Прокурор поднял седую бровь и многозначительно посмотрел на присяжных. Дюжина мужских и женских лиц, от равнодушно-скучающих до любопытно заинтересованных, смотрели на меня разноцветьем глаз. А мне было плевать, плевать, плевать! Только бы ещё раз увидеть её…

- У вас всё? – уточнил у прокурора судья.

- Пока всё, ваша честь, - ответил тот.

- У стороны защиты вопросы к обвиняемому есть? – обратился судья к моему адвокату.

Тот вопросительно посмотрел на меня, и я еле заметно помотал головой. Чем скорее опросят меня, тем раньше я увижу Заю. «Давай уже быстрее!» -  торопил я мысленно судью.

Судья удивил.

- Вы и правда думали, Котов, что можете в одиночку победить Систему? Без рассуждений о том, плохая она или хорошая - любая, но государственная.

От неожиданного вопроса я оторопел и смотрел на судью в надежде понять: ему и правда интересен мой ответ или он снова играет на присяжных. Впрочем, с мыслями я собрался быстро, говорить умею не хуже, чем стрелять.

- Почему в одиночку? Автономы не одиноки. Они лишь независимы друг от друга и, соответственно, от кураторов с Лубянки. А с общей идеей и без предводителей – потенциальных предателей – движение автономов практически непобедимо. Лишь бы оно было.

Я помолчал секунду и добавил:

- Сразу замечу, сам я не автоном и никогда им не был. Я сопереживающий им.

Судья хмыкнул:

- Ваше переживание за них, как я понял, выражалось в снабжении автономов оружием и взрывчаткой?

Я пожал плечами:

- Я не интересовался у клиентов их политическими взглядами.

- А вы не думали выражать своё несогласие как-то более цивилизованно, - вернулся судья к основной теме, - с помощью митингов или, например, партию бы создали, пришли бы к власти демократическим путём и никого не понадобилось бы убивать.

«Вот же заладил!» - подумал я, пытаясь поймать взгляд судьи. Но тот неотрывно делал пометки в груде бумаг, будто втихомолку решал кроссворд.

Но мне было и неважно его отношение к делу. Раз вместо трибуны – клетка, а в роли аудитории - присяжные, то я готов выступать и перед ними, да хоть перед самим чёртом!

- Во-первых, я никого не убивал, - не преминул для протокола заметить я. – Во-вторых, как известно, Гитлер пришёл к власти именно демократическим путём. Сегодня же на государство и власть имущих не влияют ни митинги – то бишь голословие толпы, ни взывание к их совести с площадей и трибун. Так же бесперспективно пытаться влиять на власть с помощью новых партий. В нашей Системе этот путь подобен игре с шулером за его столом с его же колодой краплёных карт. И это не просто моё мнение, это печальный опыт наивных молодых политиков, желающих изменить наше государство.

Принять нужное народу решение их может заставить только страх. Страх потери власти, свободы, а то и жизни. Вот в это слабое место и стоит бить тем, кто мечтает изменить мир.

Система - это не один дракон на вершине пирамиды, до которого пока и не добраться. Система - это и его слуги, его охрана, водители и повара. Это чиновники, силовики, работающие на власть журналисты – все те, кто так или иначе способствует укреплению авторитарного режим, планомерно замещающего русский народ инородцами.

И автономам не надо бегать по улицам за таджикскими дворниками. Им надо устраиваться поварами и водителями депутатов в Госдуму и мэрию, - выдохнул я, как на митинге.

Ладони вспотели, щёки горели – я мог бы и не останавливаться, но, похоже, я и так наговорил лишнего. В судебном зале повисла тишина. Я снова уставился в закрытую дверь, жалея о том, что мой взгляд не рентген.

Прокурор тихо пробормотал и был услышан всеми:

- Такие люди должны сидеть в тюрьмах до конца жизни, даже если они не убили и муху.

То ли от знакомого слова, то ли от родного волшебного запаха, долетевшего во мглу, но я проснулся.

Кубарем выкатившись из уха Кота и мгновенно забыв дурацкий сон, я тут же нырнул в прибой любимого аромата.