Антон Леонтьев – Пепел книжных страниц (страница 3)

– Но она не могла этого сделать! – произнес торжествующе Штык. – Она была обыкновенной провинциальной клушей, без медицинского образования, без навыков сиделки. Говорю же: чушь!

– Но всеми необходимыми навыками, познаниями и, что важнее, инструментарием и, главное, возможностью для осуществления своего инфернального плана обладал любовник супруги Ивана Ильича, его будущей веселой и, что важнее всего, более чем состоятельной вдовы.

– Любовник? – Штык, столь любивший доводить студентов до обмороков, кажется, и сам был близок к оному. – Какой такой любовник?

– Самый обыкновенный. С которым у нее был тайный адюльтер и который, не исключено, и подбил эту, как вы верно заметили, провинциальную клушу на осуществление этого плана. Чтобы позднее самому жениться на богатой вдовице и, не исключено, отправить ее саму вслед за Иваном Ильичом в царство теней при помощи яда или бацилл.

И, обведя взглядом вытаращившихся на нее присутствующих, Нина добавила:

– Я имею в виду лечащего врача Ивана Ильича, тамошнего доктора, то и дело мелькающего в повести на заднем плане (спрашивается: для чего?), который вполне мог инъецировать ему под видом лекарств все, что угодно. Причем буквально все, что угодно. Например, гремучую смесь токсинов. Этот доктор, как характеризовал его автор, «свежий, бодрый, жирный, веселый», чье имя-отчество – Михаил Данилович – упоминается только единожды, а фамилия не указывается и вовсе, пользовавший Ивана Ильича, и был любовником его супруги, а позднее вдовы. Разве не логично?

Штык едва ли не со слезами на глазах только и выдохнул:

– Чушь…

Нина с вызовом отметила:

– Не более чем все прочие теории. Опять же, чтобы узнать правду, надо, чтобы повесть Льва Николаевича стала реальностью и вы побывали в ней. А пока этого не произошло, все теории, даже наиболее экзотичные, имеют право на существование и абсолютно равноправны. Вот и все, что я хотела сказать по поводу категоризации жанра…

Чувствуя себя отлично, Нина подошла к широкому окну, распахнула его и, выпуская на волю бившуюся о стекло осу, ощутила хлынувший теплый летний воздух.

Выходя из аудитории, Нина, мельком взглянув на съежившегося Штыка, ощутила даже некое подобие жалости к этому неприятному и напыщенному человеку.

– Ну что? – спросила подоспевшая аспирантка, которой тоже предстояло сдавать экзамен. – Лютует?

Кто лютует, уточнять не требовалось – в виду имелся, конечно же, профессор Штык.

– Разделан. Под орех. Штыком… – ответила Нина, не удержавшись от каламбура.

А затем отправилась вниз, на улицу, чтобы купить на лотке бокал ледяного лимонада. Другие бы на ее месте, трясясь от ужаса, стояли бы у стеночки, терпеливо ожидая вердикта экзаменационной комиссии, но Нина понимала, что ждать придется долго – Штыку потребуется целая вечность, чтобы…

Чтобы согласиться с мнением своих коллег и поставить ей пять баллов.

В очереди к лотку Нина написала по мобильному Славику, однако сообщения до него, судя по одной «галочке», даже не дошли: интересно, дрыхнет, что ли?

Славик, закончивший, как и она, местный университет, был технарем, тоже учился в аспирантуре, но, в отличие от Нины, особого внимания учебе не уделял, предпочитая заниматься интересными и столь выгодными заказами в компьютерной сфере.

Ну да, он же сказал, что его на целый день вызвала какая-то крутая фирма, у которых возникли крутые проблемы с базой данных. И что они встретятся вечером, не раньше восьми, в их любимой пиццерии.

При мысли о пицце в животе заурчало.

Поэтому Нина, осушив сразу два бокала пахнувшего абрикосом, с обильной желтой пеной лимонада и медленно вернувшись к аудитории, была весьма удивлена, заметив распахнутые двери и метавшуюся туда-сюда коллегу-аспирантку.

– Где же ты пропадала? Они тебя требуют! Господи, что будет, что будет…

– Нечто небывалое будет! – ответила Нина, спокойным шагом проходя в аудиторию и замирая около стула, сиротливо стоявшего напротив президиума с членами экзаменационной комиссии.

Не говорить же, что будет первая пятерка на экзаменационной комиссии, где председательствует Штык.

Тот, сидя как-то боком, даже не смотрел на Нину, а слово взяла единственная дама.

– Нина, вы поразили нас своими обширными знаниями, в особенности в области альтернативной трактовки «Смерти Ивана Ильича». Поэтому мнение нашей комиссии единогласное.

В этот момент Штык вдруг вперил взор в лицо Нины, и та заметила торжествующую ухмылку.

– Неудовлетворительно. Однако у вас, как у отличного, по крайней мере, до сегодняшнего дня, зарекомендовавшего себя молодого ученого, есть шанс попытаться сдать экзамен еще один раз. В порядке исключения, хотя это регламентом и не предусмотрено. Однако уважаемый Борис Егорович убедил нас, что мы должны пойти вам навстречу и не разрушать в самом начале карьеру, которая, если вы откажетесь от тяги к низвержению авторитетов и безудержному фантазированию, может оказаться блестящей. И, конечно, пересдача состоится тогда, когда наш уважаемый коллега, ваш научный руководитель, выйдет из больницы…

Чувствуя, что у нее словно пол под ногами исчез, Нина ухватилась за спинку стула.

Как же так…

– Поэтому готовьтесь и не забивайте голову чушью. Увидимся в августе!

Штык уже откровенно усмехался, и на этот раз Нина отвела взор. Выходит, не только в «гляделки», но и в жизни, в реальной жизни, победил, как всегда, именно он.

Неловко повернувшись, кажется, даже и не попрощавшись, Нина побрела прочь из аудитории, оглушенная вестью о том, что она в первый раз в своей жизни получила «пару».

Причем уверенная, что заслужила пятерку.

– Та-а-ак, зовите следующую фантастку! – раздался зычный голос Штыка, а кто-то вполголоса добавил:

– Думаете, наш уважаемый коллега скоро поправится?

И тот же Штык ехидно заметил:

– Будем все надеться, что да. Если, конечно, злобный доктор, любовник его жены, не впрыснет ему какой-то там токсин!

Супруга научного руководителя Нины умерла лет двадцать, если не более, назад.

Та-а-ак…

Нина плохо помнила, что произошло дальше. Кажется, она, напрочь игнорируя вопросы бросившейся к ней «коллеги по несчастью», подобно зомби, побрела куда-то. Каким-то образом вышла на улицу и, как будто на автопилоте, пошла вверх по улице, от здания университета к набережной.

Там некоторое время сидела на скамейке под раскидистой липой, безучастно наблюдая за тем, как на набережной резвились дети, сопровождаемые родителями. Как сновали по реке туда-сюда моторные лодки. Как на противоположном берегу, на городском пляже, горожане вовсю наслаждались жарким летом.

А внутри царил холод. Нина все еще не могла поверить, что…

Что получила «пару». Более того, завалила кандидатский по специальности.

И проиграла, причем всухую, литературную партию в «гляделки» Штыку.

Похоже, это было ужаснее всего.

Просидев так какое-то время (она даже сама не могла сказать, прошло ли всего семь минут или семь часов), Нина поднялась, уселась в 124‑ю маршрутку и поехала по знакомому адресу. И только поднявшись пешком на третий этаж и вставив в замок ключи, она вдруг поняла, что приехала на съемную квартиру Славика, напрочь забыв, что Славик до встречи в пиццерии вечером будет выполнять заказ на какой-то крутой фирме…

Но дверь уже открылась, и Нина намеревалась захлопнуть ее, как вдруг услышала странные стоны. Кажется, кому-то было плохо…

Ступая по ковровому покрытию, она двинулась вперед по коридору и, замерев в дверях спальни, поняла, что ошибалась. Нет, кому-то было вовсе не плохо, а хорошо. Даже очень хорошо.

А именно Славику и полной ширококостной коротковолосой блондинке, в которой Нина распознала работницу отдела аспирантуры.

В самый неподходящий момент блондинка, скакавшая на Славике, подняла глаза – и, заметив Нину, дико завизжала.

Нина, чувствуя, что из глаз хлынули горячие едкие слезы, повернулась, наткнулась локтем, причем крайне пребольно, на трельяж, заплакала еще сильнее и бросилась к двери.

– Нинуля, ласточка, стой! – донесся до нее тревожный голос Славика, который в чем мать родила бросился вслед за ней. – Ты не так все поняла!

Нина, заплакав от этих слов еще сильнее, бросилась по лестнице вниз, зацепилась ногой за ступеньку, кубарем покатилась и, приземлившись на бетонный пролет, зарыдала во весь голос.

Славик, подоспев к ней, принялся нежно утешать – так, как это умел только он.

– Ну, понимаешь, это секс, только секс. Она для меня ничего не значит. А тебя, Нинуля, я люблю, причем знаешь как!

– Как? – произнесла, давясь слезами, девушка и заметила работницу отдела аспирантуры, как и Славик, в чем мать родила, вышедшую за ним и протягивавшую ему трусы с мультяшными героями.

От этого Нина зарыдала во весь голос.

Славик принялся утешать ее, что-то шепча на ухо, целуя в шею, помогая ей подняться. Но Нине не хотелось подниматься – хотелось остаться сидеть на пролете лестницы, реветь и забыть обо всем.

Только не получалось.

– Ну, пойдем, чайку попьем… Нинуля, ласточка, ну, не надо так убиваться. Ты ведь вся с головой в учебе была, и я это всячески поддерживаю, а мне разрядка нужна. Ну, тут она и подвернулась…

Ширококостная блондинистая она, ничуть не обидевшись на такие слова, тоже принялась утешать Нину, что было обиднее всего.

– Ну да, у нас только секс, вы поймите. Славик только о вас и говорит все время. Он вас так любит! Ну а то, что мы с ним разок-другой трахнулись… Парень-то он у вас симпатичный, язык у него подвешен хорошо. Господи, с кем он только не трахается…