Антон Леонтьев – Пепел книжных страниц (страница 15)

– Ну, туда ему и дорога. Мой отец – препоганенький человечишка. Такой, как он, не заслуживает дальше жить. Мне об этом черт говорит…

Ужас, да и только: в воспаленной фантазии Ивана Карамазова уже появились мысли об отцеубийстве!

– Как вы можете! – произнесла возмущенная речами Ивана Нина, выдернув у него из рук свою ладонь. – Он же ваш отец!

– Уж лучше бы он и не был, Нина Петровна. Помимо этого, он и Мите отец, и Алеше. И, меня это вовсе не удивит, еще куче местных жителей. Например, как судачат, нашему лакею Смердякову. Думаете, батюшка не в курсе сего факта? Конечно, в курсе, но ему доставляет небывалое удовольствие держать в качестве лакея собственного бастарда от местной полоумной нищенки Лизаветы Смердящей, которую обрюхатил, соблазнив, как соблазнил за декады своей плотской вакханалии наверняка и многих других девиц и дам. И не говорите мне, Нина Петровна, что смерть такого человека не пойдет человечеству на пользу!

«Тварь ли я дрожащая или право имею…» И пусть из другого романа Достоевского, но мысли примерно те же самые.

– И вам его не жаль? – спросила с явным упреком Нина, и Иван Карамазов усмехнулся, причем как-то недобро, так, что Нине сделалось жутко.

– Кого, Смердякова? Нет, не жаль. Он весь в батюшку нашего…

– Нет, я имею в виду вашего отца, Иван Федорович…

Иван, снова накрыв ладонью ее руку, с жаром произнес:

– Нет, не жаль. Знаете, Нина Петровна, я иногда даже сам подумываю о том, а не убить ли мне самому старика. Взять и тюкнуть его по пустой башке, в которой роятся злокозненные мыслишки. Как думаете, стоит ли мне обсудить эту недурственную идейку с моим знакомцем из преисподней?

Еще до того, как Нина нашлась что ответить, дверь трактира растворилась, и в него ввалилась ватага молодых и не очень людей – человек десять, не менее.

Один из вошедших, статный, красивый молодой человек, правда, с уже изрядно потрепанным лицом и легкими залысинами, заметив Ивана, воскликнул:

– Ах, брат Иван! А ты-то что тут делаешь, в нашем любимом кабаке? Обычно ты в такие места не захаживаешь…

Он приблизился к ним, и Иван Карамазов, быстро убрав руку с ладони Нины, процедил:

– Мой братец Дмитрий Федорович, еще один отпрыск нашего никчемного родителя.

Нина уставилась на старшего брата Карамазовых, того самого, которого суд присяжных признает виновным в убийстве этого самого никчемного родителя и отправит на долгие годы на каторгу.

Взглянув на Нину, Митя Карамазов по-клоунски сделал некое подобие реверанса и восторженно произнес:

– Милостивая государыня, я решительно и бесповоротно пленен вашей красотой! И тем фактом, что наша книжная крыса, мой братец Ваня, проводит время не за чтением нудных ненужных книг, от которых только глаза портятся и ум за разум заходит, а в обществе столь очаровательной, нет, берите выше, ослепительной барышни! Разрешите представиться: Дмитрий Карамазов – у ваших ног! Как там у братца Пушкина Александра Сергеевича? «Чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног?»

Просвещать великовозрастного недоросля, что эти слова из комедии другого Александра Сергеевича, Грибоедова, Нина сочла неуместным. Судя по всему, Митя во многом был копией своего отца, который, насколько помнила Нина по тексту романа, тоже был склонен к вызывающим фиглярским выходкам на людях и к сомнительным комплиментам, цель которых была смутить и сбить с толку.

В общем, типичный Карамазов.

– Смею ли я спросить об вашем имени, сударыня? – произнес он на беглом, но по произношению весьма худом французском: впрочем, сама Нина говорила на нем еще хуже, однако смогла понять, чего добивается от нее Митя.

Вместо нее ответ – ледяной и высокомерный – дал Иван.

– Брат, не твоего короткого ума дело. Мы ведем беседу о вещах, для тебя слишком сложных. Оставь нас в покое!

Но Митя отнюдь не обиделся на такие прямые и грубые слова и, будучи явно навеселе, с глуповатой улыбкой заявил:

– Ах, секреты, сплошные секреты, братец Ваня… Но ты меня огорошил – ты и прелестная барышня!

Он вдруг, подобно своему братцу, схватил ладонь Нины, поднес к губам и смачно поцеловал.

Неужели все Карамазовы уверены, что могут безнаказанно слюнявить ее пальцы?

– Мадемуазель, я крайне рад свести с вами знакомство… – начал он на своем дурном французском, запнулся, а потом оглушительно расхохотался и продолжил на русском: – Черт, остальное забыл! Образование у меня никудышное, а все благодаря нашему драгоценному папеньке Федору Павловичу, черт его дери!

Иван, на губах которого возникла тонкая, такая страшная, ухмылка, произнес:

– Черт его дери – выражение, Митя, весьма подходящее. В самом деле, черт…

И, пристально смотря на испуганную Нину, продолжил:

– А что ты будешь делать, братец, если нашего папеньку в самом деле в ближайшие дни, а то и часы заберет к себе черт?

– Да пусть забирает! – заявил во все горло Митя. – Им вдвоем будет ой как весело! Как бы чертяка потом батюшку из ада за неподобающее поведении не вытурил!

Сопровождавшие его дружки загоготали, а Иван тихо произнес, обращаясь к Нине:

– Извините, Нина Петровна, что вы вынуждены терпеть этот балаган. Все это типичная карамазовщина, которая берет начало в нашем папеньке. Теперь вы понимаете, почему я ничуть не буду расстроен, если его, как вы говорите, отправят к праотцам?

Тут подле стола возникла знакомая слащавая физиономия со сдвинутой на затылок шляпой: к ним присоединился Родя Кривошеин, бывший одним из собутыльников Мити Карамазова.

– Ах, госпожа Достоевская, вам уже лучше? – произнес он игриво, и Митя, схватив его за руку, завопил:

– Госпожа Достоевская? Ты знаком с милой барышней, Родька? Ну-ка, представь нас, а то мой братец снова разыгрывает из себя принца печали и скорби!

Родя, уставившись на Дмитрия Карамазова, заикаясь, произнес:

– Ну, вообще-то, Дмитрий Федорович, ты должен знать милую барышню, потому как она твоя кузина!

Нина закрыла глаза, готовая провалиться под землю. Ну да, наврала и нафантазировала с три короба, вот вранье и вылезло…

Собираясь мыслями, чтобы уверить всех присутствующих, что ее не так поняли и что не она сама кузина Карамазовых, а просто знакома с кузиной (хотя есть ли у них вообще кузина, она не знала: что упоминалось в романе, она уже не помнила, тем более это было и неважно – роман Достоевского и действительность, возникшая из романа Достоевского и существовавшая сама по себе, подобно отдельному космосу, были две большие разницы), но ее опередил Митя, хлопнувший себя по лбу пятерней и заявивший:

– Ну, конечно, как же я мог забыть! Конечно, наша кузина мадемуазель Достоевская! Обещалась приехать этим летом. Ах, милая кузина, я так давно тебя не видел, сразу даже и не узнал. Ты стала такая прелестная, такая соблазнительная. Разреши на правах твоего кузена по-родственному поцеловать!

И он полез к ней. Нина, вздохнув, была вынуждена изобразить теплые чувства, хотя не сомневалась в том, что Митя снова паясничает, желая только облобызать ее.

И не только облобызать – девушка ощутила его руку у себя на талии, а затем и на ягодицах. Нет, вот ведь нахал! За кого он ее принимает!

Вероятно, за работницу заведения мадам Зинаиды.

Митя же жарко зашептал ей на ухо:

– Ты ведь новенькая у Зинаиды? У, какая ты красавица, какая скромница! Ничего, вот от этих балбесов избавлюсь и загляну после полуночи. Ты меня жди. А братца Ваню забудь – он тебя счастливой не сделает. А вот я смогу!

И он сжал руку.

Нина, повинуясь рефлексу, повела себя вовсе не как девица девятнадцатого столетия, а как современная девушка века двадцать первого.

Барышня из XIX века наверняка бы дала нахалу пощечину, тем самым только раззадорив его. И подтвердив перед его дружками, от которых, конечно же, не ускользнуло его похабное движение, что девица-то огонь, но ее можно вполне обуздать.

Вспомнив кое-какие приемчики из курса самообороны, который она пару лет назад посещала и который включал в том числе и поведение при нападении сексуального маньяка, Нина сделала резкое движение, заломила кисть Мити, коленом ударив его в живот (благо, что широкая юбка не помешала).

Раздался хруст, стон, визг и глухой удар – и Митя Карамазов, поверженный на спину, возлежал на грязном полу трактира, явно ошарашенный и не понимавший, что же с ним произошло.

Произошло то, что Нина, которую возмутило его поведение, перебросила его через колено и уложила на обе лопатки.

Не дав возможности Мите очухаться, она поставила ему на грудь ножку и произнесла, обращаясь к внезапно притихшей трактирной публике:

– Кузен Митя, благодарю за предложение сделать меня счастливой, но твоя помощь мне не понадобится. Я и так вполне счастлива. И советую впредь не распускать руки – если ты, конечно, теперь вообще в состоянии их распускать!

Правое запястье Дмитрия Федоровича, которое и хрустнуло, на глазах наливалось кровью и набухало. Не хотела она делать ему больно, но пришлось. Да и силы не рассчитала, потому что прием ей на практике применять ни разу не доводилось.

До сегодняшнего дня. Точнее, с учетом ее путешествия в прошлое, к тому же романное, до вчерашнего или даже позавчерашнего.

Митя же, который наверняка должен был испытывать дикую боль из-за поврежденного запястья, виду не подал (хотя в уголках глаз выступили слезы), отполз в сторону, перевернулся и, подобно своему брату, бухнувшись на колени, только уже не на одно, а на оба, подполз к ней и, поцеловав ее туфлю, прочувственно заявил: