Антон Леонтьев – Пепел книжных страниц (страница 14)

И безо всякой связи с предыдущей репликой шепотом добавил:

– Потому что черт есть, я вас уверяю! Он приходит ко мне каждую ночь! Хотите, Нина Петровна, я вас с ним сведу?

Если не алкоголь и не наркотики, то, стало быть, тяжелое психическое заболевание. Параноидальный бред с видениями.

Нине сделалось не по себе – нет, она не боялась Ивана Карамазова, она боялась за него: читая роман, она не испытывала к нему ни малейших теплых чувств, а повстречав вживую, вдруг проникалась симпатией.

Девушка положила руку поверх ладони среднего брата и произнесла:

– Черта нет, уверяю вас. А вам нужна помощь…

Только вот кто мог оказать Ивану Карамазову эту помощь? Ему требовался высококвалифицированный врач-психиатр, которого в те времена, более того, в глухой провинции, просто не было.

Доктор Дорн?

Ну нет, тот, быть может, и неплохой медик, однако без специализации по психиатрии, к тому же уровень его знаний находится на уровне второй половины XIX века. А Ивану требовались знания и, что важнее всего, психотропные медикаменты века XXI.

– Все будет хорошо, – произнесла Нина, лихорадочно размышляя, что же делать. А что, если отправить Ивана отсюда в Москву или Питер? Или вообще за границу, к лучшим специалистам по душевным болезням?

Чтобы они, как и князя Мышкина из другого романа Достоевского, спеленав в смирительную рубашку, посадили в отдельную камеру, поливали холодной водой и называли идиотом?

– Все будет хорошо, – повторила она, понимая, что все весьма плохо. И что она не знает, как поступить.

Ее рука продолжала покоиться поверх ладони Ивана.

Тот вдруг поднес ее к своим губам, поцеловал горячими сухими губами и произнес:

– Нина Петровна, выходите за меня замуж!

Думая, что ослышалась, девушка уставилась на среднего Карамазова, а тот заявил:

– Вообще-то я думал, что брак и связанные с этим обязанности – пустое, не по мне, однако это было до того, как я встретил вас.

И, соскользнув со стула, вдруг прилюдно опустился на колено и громко произнес:

– Нина Петровна, официально делаю вам предложение своей руки и сердца и прошу разделить со мной все радости и горести до конца жизни!

Нина, чувствуя, что краска заливает ее лицо, не знала, как поступить – Иван, стоя на колене на весьма грязном полу трактира, продолжал по-прежнему сжимать ее ладонь.

Посетители, от внимания которых не ускользнула ни эта удивительная сцена, ни слова Ивана, заулыбались, некоторые (в основном мужчины в возрасте), вздернув брови, даже забили в ладоши.

– Иван Федорович, умоляю вас, прекратите! – простонала девушка, а Иван ответил:

– Прекращу тотчас, как вы ответите мне согласием, Нина Петровна! Я влюбился в вас с первого взгляда. Вы – удивительная барышня!

Ну да, из XXI века, к тому же из реального мира…

Хотя кто посмел бы утверждать, что мир, в котором она находилась, был выдуманный?

– Иван Федорович! – взмолилась девушка, не зная, как себя вести.

До недавнего времени она и не задумывалась особо о семейной жизни, ведь у нее имелся Славик, с которым они о женитьбе речи не вели, однако который вполне себе официально считался ее молодым человеком.

До тех пор, пока она не застала его в кровати с пышногрудой блондинкой из отдела аспирантуры.

Но Иван Федорович Карамазов – совсем другое дело. И вовсе не потому, что он выдуманный, потому что он очень даже настоящий, а потому, что она знала его всего каких-то полчаса, а он уже делал ей предложение.

Хотя, если поразмыслить, она знала его даже дольше, чем Славика: «Братьев Карамазовых» она читала еще до поступления в университет…

Но все равно: и это скороспелое предложение руки и сердца, и вся эта сцена на коленях в трактире, по своему надрыву весьма и весьма достоевская, была – и в этом она не сомневалась – следствием возбужденного, нервозного, болезненного состояния среднего Карамазова.

И ему требовалась квалифицированная медицинская помощь, а не женитьба на таинственной, вскружившей ему затуманенное сознание незнакомке.

К тому же пришедшей в Скотопригоньевск из реального XXI века через темно-синюю деревянную дверь с ручкой в виде разинутой пасти льва.

– Иван Федорович… – промолвила девушка и вдруг подумала, что из Ивана Карамазова, вероятно, даже несмотря на все его странные идеи и философские терзания, вышел бы неплохой муж. Да и некрасивым его, несмотря на весь его напускной байронизм, или даже благодаря ему, назвать было нельзя.

Господи, о чем она думает!

– Да, Нина Петровна? – произнес он с явной надеждой и сжал руку девушки еще сильнее.

Нина вдруг подумала, что этот человек может быть опасен. И не столько по причине своих богоборческих идей, сколько по причине своего психического заболевания, которым он, беседовавший каждую ночь с чертом, явно страдал.

Причем не только опасен, а даже крайне опасен.

А что, если он устроит сцену или даже нападет на нее, если она ответит ему отказом? Или, последовав за ней, нападет на нее где-нибудь на улице замшелого тихого провинциального Скотопригоньевска?

Замшелого и провинциального – это правда, но не такого уж тихого: тут ведь не только черт к среднему Карамазову в гости зачастил, но и старика Федора Павловича должны были скоро кокнуть.

А что, если это сделал Иван? Точнее, не сделал, конечно же, а сделает – Федор Павлович, судя по всему, был еще жив‑здоров.

Но коптить небо ему оставалось недолго.

– Иван Федорович, поднимитесь с колена и сядьте на стул! – произнесла девушка тихо, но, как и полагалось в подобных сценах у Достоевского, с надрывом.

– Только после того, как вы дадите мне ответ, Нина Петровна! – заявил тот, и девушка пообещала:

– Дам. Но сначала мне надо сказать вам что-то крайне и крайне важное…

Была не была – вряд ли она могла сослаться на то, что не имела права вклиниваться в ход действия романа, потому что уже в него вклинилась.

Тем более что это для читателей был роман, а для всех, кто его населял, а теперь, выходит, даже и для нее самой – настоящая жизнь.

И, о чудо! – средний Карамазов, с точно такой же легкостью, как прилюдно опустился на колени в трактире, снова присел на стул.

Продолжая при этом сжимать, с каждым мгновением все сильнее и сильнее, руку Нины.

– Так что вы хотите мне поведать, Нина Петровна? – поинтересовался Иван. – То, что дадите соблаговоление стать моей супругой?

Человек он был неплохой, вероятно даже, весьма хороший, к тому же с внешностью романтического героя, столь симпатичной впечатлительным барышням, однако Ивану требовалась помощь.

Помощь, которую ему в этом месте и в эту эпоху оказать никто не мог. А что, если, когда она найдет дверь и наконец выберется отсюда, она просто возьмет его с собой и поведет на консультацию к хорошему психиатру со знаниями и медикаментозными возможностями XXI века?

И вдруг Нина поняла, что отнюдь не стремится снова попасть в настоящее. Потому что удивительным образом ее настоящим был теперь этот Скотопригоньевск из «Братьев Карамазовых», порожденный фантазией столь не любимого ею Достоевского.

Однако Ивану требовалась помощь не когда-либо в будущем, не исключено, весьма отдаленном (а что, если она вообще никогда не найдет дверь или та функционировала только в одном направлении – в роман, но не из романа?), а прямо сейчас.

А прямо сейчас помочь она ему никак не могла. Не давать же, в самом деле, согласие на брак со средним Карамазовым, чтобы успокоить его.

А почему бы, собственно, и нет?

– Иван Федорович, – повторила она в который раз, понимая, что требуется, сменив тему, успокоить разошедшегося молодого человека, – мне надо сказать вам что-то крайне важное. Не спрашивайте, каким образом, но мне стало известно, что вашему батюшке, Федору Павловичу, грозит большая опасность. Его скоро должны убить!

Она выпалила это, рассчитывая, что сейчас же раздастся гром и разверзнется потолок, и в нее попадет молния, пущенная гневом Верховного Создателя за вмешательство в ход романа.

А Верховным Создателем был Федор Михайлович Достоевский, скончавшийся вообще-то в феврале 1881 года. Но на момент написания «Братьев Карамазовых» он был, естественно, жив. Но кто сказал, что она находится в романе на момент его написания – у романа, вернее, у реальности Скотопригоньевска была своя временная шкала.

И никакого господина Достоевского здесь не ведали, а только госпожу Достоевскую: ее саму.

Втайне Нина надеялась, что разверзнется не потолок, из которого ударит посланная в него писательским гневом литературная молния, а в углу, да хоть в полу, возникнет искомая темно-синяя деревянная дверь с ручкой в виде разинутой пасти льва.

Потому как, сообщая Ивану Карамазову о предстоящем убийстве его отца, не исключено, им же самим и совершенном, она нарушила все мыслимые и немыслимые законы жанра.

И вдруг подумала о том, что сама же на экзамене отстаивала точку зрения, что одного монолитного жанра не существует. Значит, выходит, своим вторжением она ничего не нарушила?

Однако весть о скором драматическом событии произвела на Ивана Федоровича совсем не то воздействие, на которое она надеялась.

Пожав острыми плечами, молодой человек весьма равнодушно произнес: