Антон Кун – Школа боевой магии. Том 3 (страница 4)
– Давай, ты первая! Следом девки. Потом Даждьбог. После все остальные. Влад последний. Не задерживайтесь! Помните! Промедлите, и следующим может не хватить жара!
Агафья Ефимовна решительно наступила на скамью и на четвереньках полезла в чрево печки, прямо в пламя, на пылающие угли.
Пламя зашипело, вспыхнуло, но Агафья Ефимовна двигалась не останавливаясь.
Едва языки пламени сомкнулись за ней, как в печку с матом ринулась Ритка. Следом с визгом – Марина. Потом…
– Мама! – пискнула Светлана и нырнула в горнило.
Я смотрел, как мои товарищи… Нет! Братья! Исчезают в чреве печки, и понимал: никогда ещё боги и люди не были так едины! Мы – настоящая дружина! Мы защитим этот мир, чего бы это нам ни стоило! Даже ценой своей жизни!
Когда подошла моя очередь, Баба-яга задержала меня и сказала:
– Неспроста Огонь ушёл из мира богов, и неспроста проявился теперь. Помню его таким, как ты сейчас… Тот ещё задира был! – Баба-яга вздохнула. – Но я своё дело исполнила. Огонь пробудила. Теперь только от тебя зависит, что будет дальше.
Я уже открыл было рот спросить, какой он, мой дед, но тут Дёма с разгону прыгнул в печь и ринулся в пламя.
Я попытался схватить котёнка, задержать, но куда там! Дёма быстро исчез за языками пламени.
– Вот чертяка! – засмеялась Баба-яга и повернулась ко мне: – Пора, Влад! Удачи тебе!
И я ступил на скамейку…
Я полз в раскалённом чреве и боялся наткнуться на обгоревшие кости товарищей. Ну или упереться в заднюю стенку горнила… Однако, под руки попадались только горящие угли, и утроба печи никак не кончалась.
Моё тело, как губка впитывало огонь. Жар раскалённой печи оно тоже забирало в себя. И гудело… Словно огонь в трубе, когда тяга хорошая.
Как гудит в трубе пламя, я на самом деле не знал, но… знал точно! Причём так, словно много раз слышал и по малейшим обертонам мог точно сказать: какая погода на улице, какие дрова заложили и даже какое настроение у хозяйки, растопившей печь. Это было странно и обыденно одновременно.
Кстати, я ощутил затаённую печаль и отчаянную решимость Бабы-яги…
Я полз на четвереньках через горнило печи, а позади меня оставались потухшие и холодные угли. Штаны с рубахой вспыхнули в первый же момент и махом сгорели, оставив меня в чём мать родила!
От знакомой с детства фразы «в чём мать родила» стало смешно – Баба-яга говорила ведь, что мы через печь должны заново родиться в мир живых… Вот и внешний вид уже соответствующий…
Неожиданно свод печи сузился, я прополз в устье и… вывалился наружу – прямо в руки своих товарищей.
Наши меня, что называется, приняли. Кто-то тут же начал натягивать на меня футболку, кто-то протянул трусы и штаны – те самые, которые я снял перед баней. А я пытался пересчитать – все ли тут? Всем ли удалось пройти сквозь огонь? Никто не обгорел? И увидел у Мишки, у Васьк
Дёма, едва я вывалился из печи, начал со счастливым мявом носиться по комнате.
– Уймись, окаянный! – прикрикнула Баба-яга, но Дёма не отреагировал, так велика была его радость.
Баба-яга стояла у шестка в своей избушке – той самой, где я несколько минут и целую вечность назад залез в печь.
Увидев снова жилище Бабы-яги, я растерялся. Ум нашёптывал мне, что она нас надула и ничего не получилось, но чувства говорили другое – я ощущал себя заново рождённым.
А ещё, увидев Бабу-ягу, я понял, что сгорела одёжка, которую нам выделила привратница. Неудобно стало перед ней, но ничего не поделаешь.
Я оглядел себя – мои вещи были тщательно отстираны – банница хорошо потрудилась! К тому же, несмотря на непрерывно моросящий дождь, штаны и футболка полностью высохли. Я мысленно поблагодарил помощницу Бабы-яги и ещё раз оглядел товарищей.
В замызганном виде мы смотрелись одной бандой. Теперь же была хорошо видна наша неоднородность: всё ещё расшитые блёстками концертные костюмы, наша форма с эмблемой школы боевых искусств и одежда из моего дома.
У порога плотно стояла наша обувь. Не такая чистая, как одежда – всё же мы в избушку не босиком пришли… Среди кроссовок выделялись лапти. Причём, взамен разбитых в дороге, светлели новенькие! Кто сплёл?.. Хотя… Я вспомнил ночные тени и перестал думать на эту тему.
Едва я натянул одёжку, Баба-яга скомандовала:
– Садитесь за стол, перекусите перед дорогой.
– То есть, теперь вы нас отпустите? – на всякий случай уточнил я.
– Лишние рты и заботы мне точно не нужны! Припасов не напасёшься! – проворчала Баба-яга.
Она ворчала, а я был счастлив – все препятствия пройдены! Да, мы ещё не дома, но… мы дома! Это – фантастическое чувство!
Потчевала нас привратница парным молоком и ещё тёплыми ржаными лепёшками. И когда испекла? Вместе с нами не могла, а если при предыдущем растапливании печи, то лепёшки остыли бы. Чудеса да и только!
Я не забыл первый кусок и глоток посвятить богам: Чёрный. Леля. Даждьбог. Жру вам во славу! Благодарю за то, что вы были и есть!
…А потом по наитию сожрал и Бабе-яге. В конце концов, она заботилась о нас, помогала.
После я откусывал от лепёшки, запивал из кружки молоком, вспоминал родных и ощущал, как тело наполняется силой и решимостью.
Я видел ошалевшие, но и словно живой водой умытые лица моих товарищей, чувствовал с ними единство, и это было круто!
Но вот всё съедено. Надо бы идти, но мы продолжали сидеть, как будто что-то ещё не завершено – не все слова ещё сказаны.
Наконец, Григорий Ефимович повернулся к хозяйке.
– Благодарствуем, матушка, на хлебе-соли, на заботе! Нам пора! Напутствуешь ли, благословишь ли в дорогу? Может, службой какой велишь отплатить?
Баба-яга задумалась. Но ненадолго. А потом вдруг подмигнула и ответила:
– А сыграй-ка напоследок! Давненько я гусельки не слушала и не скоро ещё услышать смогу.
Григорий Ефимович глянул на Дмитрия, тот метнулся за инструментами.
Далеко идти не пришлось: гусли с гитарой были тут, в избушке – их ещё вчера сюда принесли, едва хозяйка нас у моста встретила.
Надо же, только вчера, а такое ощущение, будто целая жизнь прошла, и новая началась!
Парни раздвинулись, давая музыкантам и инструментам свободу, Григорий Ефимович коснулся струн, извлекая звук, Дмитрий подкрутил колки, настраивая гитару. Минутная тишина, нарушал которую только дождь за окном, и…
Хоть я и ждал, когда начнётся песня, однако лёгкий наигрыш вплёлся в музыку дождя неожиданно. Вплёлся легко, ненавязчиво, словно бы стал продолжением, сроднился с дождём. А потом потихоньку начал менять русло. Я даже не сразу это понял. Но в какой-то момент ощутил, что дождь затихает, завеса туч уже не такая беспросветная, а вскоре в небе и вовсе появились голубые оконца. И тогда зазвучал голос – он так же естественно лёг на мелодию…
Ой да по речке сера уточка плывёт,
А по бережочку красна девица идёт.
Ой-ли лай-ли ой-ли, сера уточка плывёт,
Ой-ли лай-ли ой-ли, красна девица идёт.
А как на другом бережочке молодец стоит,
Молодец стоит, он да на девицу глядит.
Ой-ли лай-ли ой-ли, добрый молодец стоит.
Ой-ли лай-ли ой-ли, да на девицу глядит.
А вослед за уточкой да селезень спешит,
Селезень спешит, да грудь выпячивает.
Ой-ли лай-ли ой-ли ой да селезень спешит.
Ой-ли лай-ли ой-ли, грудь выпячивает.
Селезень спешит да крылья взмахивает,
Селезень спешит да воду взбрызгивает.
Ой-ли лай-ли ой-ли, крылья взмахивает.
Ой-ли лай-ли ой-ли, воду взбрызгивает.
Голос Григория Ефимовича изменился. Казалось, потёк прямиком в душу. И я понял, что он поёт для одного единственного слушателя – для Бабы-яги.