Антон Казанцев – Позывной Акация: записки военного хирурга (страница 5)
Мои мысли вслух
Я хирург. Я должен спасать жизни. И я их спасаю. В условиях, которые не снились многим гражданским медикам. Здесь нет стерильных боксов, нет ультрасовременного оборудования, нет даже нормального освещения. Но есть руки, голова и команда, которая не даст пропасть.
Иногда я думаю: а что я буду вспоминать через много лет? Тёплые операционные с кондиционером? Вряд ли. Я буду вспоминать этот подземный госпиталь, запах сырости, Соню с её «лекарствами», Белку с её Васей, Деда с его корнем- мандрагорой и Крота, который умудряется падать с табуретки. И улыбаться.
Потому что это – жизнь. Настоящая, без прикрас, смешная и страшная одновременно. Но больше смешная. Потому что если не смеяться, можно заплакать. А слёзы здесь ни к чему – и так сыро.
Однажды ночью…
Эту ночь я запомню надолго.
Проснулся от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Открываю глаза – Белка с фонариком.
Акация, вставай! Там это… Шеф (повар) упал в яму!
В какую яму?
Ну, мы новую выгребную яму копали под… ну, под туалет, а он ночью пошёл по делам и не заметил. Упал.
Встаю, одеваюсь, иду. Картина маслом: Шеф сидит в яме, грязный, вонючий и злой. Сверху стоят Дед с верёвкой, Соня с фонарём и Крот, который просто смотрит и ржёт.
Вытаскивайте меня, идиоты! – орёт Шеф.
Дед кидает верёвку. Шеф ловит, но верёвка скользкая, он падает обратно.
Дед, дай нормальную!
Нету нормальной. Есть только эта.
В итоге лезет Крот. Крот – он же крот, ему в яме привычно. Залез, подсадил Шефа, мы вытащили. Шеф грязный, Крот довольный. Белка стоит, держится за живот – укаталась со смеху.
Что ржёте? – обижается Шеф.
Да нет, ничего, – говорю я. – Просто ты теперь точно наш. С душой, с телом и с… ну, ты понял.
Утро встретили чаем и рассказами. Шеф мылся три раза. Говорит, до сих пор пахнет. Мы верим.
Эпилог
Вот так и живём. Сегодня оперировал аппендицит при свечах. Всё прошло хорошо. Пациент на ужин попросил добавки макарон. Белка получила письмо от Васи (он прислал рисунок, на котором нарисовал себя и Белку, оба похожи на картошку, но Белка счастлива). Соня нашла новый куст, из которого теперь гонит «лекарство» (говорит, что будет лечить простуду). Дед починил дверь и рассказал новую легенду – про лешего, который ворует носки.
А я сижу и пишу эти записки. Для кого? Не знаю. Может, для себя, чтобы не забыть. Может, для вас, чтобы знали: в земле, в сырости, без света и благ цивилизации, можно жить. И даже смеяться.
Особенно когда Крот снова падает с табуретки.
ЧАСТЬ 3. ХИРУРГИЧЕСКИЙ ДУЭТ ПОД ЗЕМЛЕЙ
Дождь в лесу был другим – не капли с неба, а просачивающаяся сквозь многометровый накат земляной кровли сырость. Она висела в воздухе подземного госпиталя, смешиваясь с запахом антисептика, крови и сосновой смолы. Конденсат капал с металлических балок, отсчитывая секунды между взрывами где-то на поверхности.
Я стоял у операционного стола, залитого яростным светом хирургических фонарей. На столе – тело. Вернее, то, что привезли в санитарном «Урале» под брезентом. Молодой лейтенант. От левой ноги ниже колена – кровавое месиво, раздробленная кость торчала из рваных краев кожи. Артерия пульсировала слабой, агонизирующей струйкой.
– Давление шестьдесят на сорок, – доложила анестезиолог Анна, её голос был на грани срыва.
– Табиб! – не отрываясь от раны, крикнул я, зажимая сосуд пальцами. Кровь была липкой и горячей.
Он уже был рядом. Не было нужды звать его дважды. В нашем подземелье мы слышали дыхание друг друга за три шага. Он подошёл, оценил ситуацию за два взгляда.
– Осколочный, раздробление большеберцовой и малоберцовой, – констатировал он тем же ровным, низким голосом, что использовал и в операционной, и за чаем. – Акация, что у тебя?
– Подколенная артерия, разрыв на три четверти. Теряет.
– Вижу. Держишь?
– Держу. Но ему нужна стабильность. Культю надо формировать сейчас, иначе не вытянуть.
Табиб кивнул, его глаза за маской – тёмные, глубоко посаженные, с вечными синяками усталости под ними – встретились с моими. В них не было паники. Только холодный, ясный расчёт и сосредоточенность. Такие же, как и у меня. Мы оба пришли сюда не вчера. У каждого за плечами – больше десяти лет в травматологии и сосудистой хирургии. У каждого – своя мирная жизнь, которую мы оставили, чтобы не сойти с ума, глядя на сводки новостей. И у каждого – своя война, длиною уже в полтора года.
– Меняйся, – сказал он коротко. Его пальцы, длинные и неожиданно тонкие для такой мощной кисти, ловко сменили мои в глубине раны. Он зажал сосуд. – Готовь лигатуру. Я освобождаю участок.
Я отдал зажим, взял иглодержатель. Мы работали молча, без лишних движений. Он готовил костные отломки, я перевязывал артерию, затем брался за вены. Потом снова он – пилой Джильи, быстрой и точной, формировал опорную площадку на большеберцовой кости. Потом я – ушивал мышцы, формируя будущую культю. Два с половиной часа. Два с половиной часа под монотонный гул дизелей и далёкие, приглушённые землёй взрывы.
Когда последний шов был наложен, а бледного, но стабильного лейтенанта увезли в послеоперационную, Табиб снял перчатки, залитые кровью до локтей, и потянулся так, что хрустнули позвонки.
– Жив, Акация. – Он посмотрел на меня, и в морщинках у глаз отразился огонёк – его версия улыбки в этом подземном аду. – А у тебя опять лицо, будто ты сам истекал кровью. Расслабься. Сделали всё, что могли.
– Всегда кажется, что можно было больше, – сказал я, снимая свой халат. Руки ныли от напряжения.
Он подошёл ко мне вплотную, нарушая негласную границу личного пространства, которую я всегда старался держать.
– Больше – это когда успеваешь чай выпить до следующего залпа, – проворчал он и вдруг быстро провёл двумя пальцами по моему ребру сквозь мокрую от пота футболку.
Я дёрнулся от неожиданности и отвращения, отшатнувшись к стене.
– Табиб, чёрт возьми! Я же говорил – не надо этого! Не щекочи меня!
Он фыркнул, тихим, хрипловатым смешком.
– Тебе полезно. Иначе закиснешь в своей серьёзности, Акация. Иди, спи два часа. Я дежурю.
Я хотел что-то ответить, но усталость была тяжёлой гирей на плечах. Сорок часов на ногах. Я молча кивнул и поплёлся по узкому, тускло освещённому коридору в сторону жилого блока – не палаток, а глубоких, прочных блиндажей, врытых в склон рядом с госпиталем.
Так было с самого начала. С первой нашей встречи не в мирной больнице, а здесь, в этом же подземелье, полтора года назад.
Знакомство под землёй
Меня привезли ночью на броневике. Новый сосудистый хирург для подземного госпиталя. Стаж – двенадцать лет, последние два года – заведующий отделением в крупном центре. Доброволец.
Меня встретил начальник госпиталя, майор медицинской службы с позывным «Скальпель», и сразу повёл в операционную. «Без раскачки, доктор. У нас тут двое с сосудистыми повреждениями после миномётного обстрела. Сложные случаи. Пойдёте в пару к Табибу. Он наш лучший травматолог-ортопед. Такой же упрямый и опытный, как вы, судя по документам».
В операционной пахло кровью и страхом. На столе – старший сержант с рваной раной бедра. Артериальное кровотечение было временно остановлено жгутом, но под ним пульсировала угрожающая гематома. Рядом, уже за другим столом, работал сутуловатый человек в маске. Он что-то пилил. Звук костной пилы в замкнутом пространстве действовал на нервы.
– Новый? – не оборачиваясь, сказал он.
– Акация, – отозвался я, уже надевая перчатки. – Давайте историю.
– История простая. Осколок в бедре, повредил поверхностную бедренную артерию, оскольчатый перелом бедренной кости. Я кость фиксирую, ты ищи сосуд.
Мы не представились толком. Не было времени. Я вошёл в рану. Сложный, размозжённый дефект артерии. Нужно резецировать и делать анастомоз. Работа под микроскопом.
– Микроскоп есть? – спросил я.
– Сломался два дня назад, – ответил Табиб всё так же ровно. – Шей под лупой. Сможешь?
Вопрос был не на проверку, а на понимание. Сможет ли напарник работать в этих условиях.
– Смогу, – сказал я.
И начал. Под мощной лупой, при свете фонарика, который держала медсестра. Мир сузился до разорванных краев сосуда. Я не видел лица Табиба, только слышал его короткие команды ассистентам и ровный, негромкий голос: «Анна, давление?», «Сестра, зажим», «Пилку мельче».
Через три часа операция была закончена. Артерия восстановлена, кость собрана на пластину. Мы почти одновременно сняли перчатки.
Только тогда я разглядел его. Среднего роста, крепко сбитый, лет тридцати, как и я. Лицо – жёсткое, с резкими чертами, но глаза… глаза были уставшими и невероятно живыми одновременно. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони.
– Неплохо, Акация. Под лупой такое сделать… это искусство.
– Ты тоже неплохо собираешь, – ответил я. – Чистая работа.
– Пойдём, чайку налью. Здесь, в моей конуре.