Антон Гугай – Я существую, но этого слишком мало (страница 3)

Место, в котором берёт истоки твоя история, не отмечено точкой на карте и не определяется системой координат. Ты не найдёшь его в навигаторе, не покажешь друзьям. Это место находится глубоко внутри тебя. Там, где живёт твоя душа. Там, где тишина говорит громче слов. И, возможно, ты уже начинаешь чувствовать, как приближаешься к этому месту.

И единственный способ туда проникнуть — это воспоминания. Но человеческое сознание не ведёт картотеку с упорядоченными файлами. Нет алфавитного указателя, нет хронологической ленты, нет поиска по ключевым словам. Всё разбросано в хаотичном беспорядке, как обломки кораблекрушения после шторма. И чем глубже ты погружаешься, тем отчётливее видишь эти обломки.

Хотя, возможно, у кого-то это и выглядит как-то иначе. У тех, кто никогда не терял себя. У тех, кто всегда жил в ладу со своими воспоминаниями.

Я же ощутил себя в месте больше похожем на развалины. Серые, безжизненные, пропитанные тоской и одиночеством. Среди обломков я могу разглядеть фрагменты своего прошлого — острые края, пыльные поверхности, следы давних слёз. И когда ты смотришь на свои развалины, ты можешь почувствовать знакомую тяжесть.

Я не знаю, что это за место, не знаю, что было здесь прежде. Может быть, когда-то здесь стоял дом. Может быть, крепость. Может быть, целый город, полный голосов и смеха, детского визга и скрипа качелей. Но я ясно чувствую со всем этим связь. Каждым миллиметром собственного тела в буквальном смысле. По мере того как ты читаешь, ты можешь почувствовать эту связь — как будто что-то внутри начинает вибрировать.

Каждой клеткой, каждым нервом, каждым затаённым вздохом. И надо полагать, что все эти обломки и осколки имели когда-то своё определённое место во всём этом беспорядочном нагромождении камней и стен, пропитанных тоской и одиночеством. Они были частью чего-то целого. Частью меня. Частью дома, который я сам разрушил, сам того не заметив.

И я делаю первый шаг…

Среди кучи покрытых пылью обломков я выбираю один. Он кажется мне знакомым. Он зовёт меня, хотя не издаёт ни звука. И, возможно, ты тоже чувствуешь, как какой-то осколок зовёт тебя. Я протягиваю руку, касаюсь его — и мир вокруг взрывается.

Звонок телефона.

Резкий, пронзительный, разрывающий тишину, как нож, входящий в ткань. Я слышу голос матери. Она плачет. Она говорит, что деда не стало. Он умер. В тот самый день, когда я улетел в Петербург.

И, возможно, ты тоже слышишь сейчас чей-то голос из прошлого.

Я вижу себя. Со стороны. Как в кино. Я стою у входной двери, в руках чемодан. Тяжёлый, набитый вещами, которые казались тогда важными. Дед обнимает меня на прощание. Совсем недавно он перенёс инсульт. Он шёл на поправку. Мы все так думали. Он сам в это верил. Я чувствую тепло его рук — даже сейчас, спустя столько лет, я чувствую это тепло. И когда ты вспоминаешь чьи-то руки, ты тоже можешь почувствовать их тепло.

Оно не исчезло. Оно осталось здесь, в этом осколке, застыло, как янтарь, хранящий доисторическое насекомое.

Дед любил шутить. По-чёрному, с хитроватой улыбкой. Но сейчас он улыбается по-другому. Не хитро, а грустно. И обнимает непривычно крепко. Крепче, чем обычно. Крепче, чем когда-либо. Его пальцы впиваются в мою спину, как будто он боится, что я растворюсь в воздухе, исчезну, как утренний туман. Его глаза вдруг стали влажными.

Я заметил. Я видел эту влагу, эту грусть, эту странную, не свойственную ему нежность. И я подумал тогда: старик впервые отпускает меня от себя так далеко и надолго, вот и грустит. Я успокоил себя этой мыслью. Я даже не допустил другой. И, возможно, ты тоже когда-то не допустил мысли, которая была слишком страшной.

А он уже всё знал. Он знал, что больше не увидит меня. Знал, что это — последнее объятие. Знал, что прощается навсегда. И он улыбался, чтобы я не испугался. Чтобы я уехал спокойно. Чтобы я не обернулся.

Я не обернулся.

Вспышка гаснет. Я стою, прижав осколок к груди. В горле — ком. В груди — тяжесть, как будто камень положили. Я смотрю на свои руки — они дрожат. И, наверное, ты тоже чувствуешь эту дрожь, когда касаешься самых болезненных воспоминаний.

Почему я не понял? Почему не догадался? Почему я был так слеп? Потому что не хотел видеть. Потому что боялся. Потому что легче было поверить в грусть старика, который скучает по внуку, чем в то, что он прощается с жизнью.

Я откладываю этот осколок. Он слишком острый. Он режет.

Следующий.

Я наблюдаю себя за письменным столом, делающего уроки. Комната залита жёлтым светом настольной лампы. Тетради, ручки, учебники. Пахнет бумагой, чернилами и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что я не могу назвать, но что узнаю. Запахом дома. Запахом безопасности, которой уже нет. И когда ты вдыхаешь этот запах, ты можешь почувствовать, как время останавливается.

Мне четырнадцать. Месяцем ранее исполнилось. Открывается дверь, входит отец. Он улыбается. Он говорит, что мама родила девочку.

Мы едем в родильный дом.

Снова я. Впервые беру на руки новорожденную сестру. Она крошечная. Красная, сморщенная, с крохотными пальчиками, похожими на ниточки. Её первая улыбка — ещё не осознанная, но такая настоящая. Крохотные ножки и ручки. И снова это чувство. Оно проникает в каждую клетку моего организма. И, возможно, ты тоже помнишь момент, когда впервые взял на руки того, кого полюбил безоглядно.

Оно тёплое, как кровь, и острое, как нож. Я люблю этого ребёнка больше всего на свете. Не потому что должен. Не потому что так принято. А потому что не могу иначе. Потому что в этот момент, держа это крошечное существо, я впервые почувствовал, что такое безусловная любовь.

Её первые объятия. Детские губки целуют меня в щеку. Плач… сердце разрывается. Никогда не мог выносить её слёзы. И, наверное, ты тоже знаешь эту боль — когда чьи-то слёзы разрывают тебя изнутри.

Они падают на мои руки, и я чувствую их — солёные, горячие, настоящие. Вот ей уже четыре года, мы остановились на половине пути к большой детской площадке в километре от дома. Она просит взять её на руки, потому что её ножки устали и начинают болеть. Жалобные детские глазки смотрят на меня, полные доверия и надежды. Кажется, что вот-вот польются слёзы. Я беру её на руки, чувствую тепло её тела, её дыхание у моего уха, её маленькие пальцы, вцепившиеся в мою шею, и мы идём дальше.

Я готов нести её вечность. И, возможно, ты тоже готов нести кого-то, не чувствуя тяжести.

А вот и оно, то самое воспоминание. Ничего более раннего я найти здесь не смог. Оно лежало в самом низу, придавленное другими, почти забытое. И когда ты спускаешься в самый низ, ты можешь найти то, что прятал глубже всего.

Ночь. Коридор. Двери. Прямо по коридору — кухня. Оттуда доносятся крики. Мужской и женский. Они кричат друг на друга. Слова не разобрать — только звуки, только злость, только боль, которая пробивает стены и впивается в детское сердце. И, возможно, ты тоже слышал когда-то такие крики.

Все пространство вокруг словно заполнено криком. На кухне двое взрослых: мужчина и женщина. В коридоре плачет ребёнок. Страх и растерянность. Этот ребёнок — я.

Маленький, испуганный, сидящий на холодном полу, прижав колени к груди. Он не понимает, что происходит. Он знает только, что страшно. Очень страшно. И что никто не придёт. Никто не защитит. Никто не скажет, что всё будет хорошо. И, наверное, ты тоже знаешь это чувство — когда ты совсем один и никто не придёт.

Он один в этом коридоре, полном криков, и он не знает, куда бежать.

И я испытываю непреодолимое желание сделать что-то, вмешаться каким-то образом… Я подхожу к нему. Сажусь рядом на холодный пол, чувствуя, как каменная крошка впивается в ладони. Беру его за руку. Его пальцы холодные, дрожащие, как у птенца, выпавшего из гнезда. И когда ты берёшь его за руку, ты можешь почувствовать этот холод.

Он поднимает голову и, продолжая плакать, смотрит на меня. Его глаза — два океана боли, два чёрных колодца, в которых утонула надежда. Я смотрю ему прямо в глаза и тихим голосом говорю:

— Эй, привет!

Он молчит. Только всхлипывает. Его плечи вздрагивают.

— Они там ругаются, да?

Он опускает глаза и затем смотрит в сторону кухни, откуда всё ещё доносятся крики. Крики не стихают. Они становятся громче. Или это мне кажется.

— Кто ты? — едва слышным дрожащим голосом произносит ребёнок.

— Я… — я в замешательстве. Что я могу сказать? Что я — это он, только через тридцать лет? Что я пришёл из будущего, чтобы спасти его? Он не поймёт. Он испугается ещё больше. Но что-то внутри меня берёт на себя контроль. Какая-то сила, о которой я не знал. И, возможно, ты тоже чувствуешь эту силу, когда говоришь с собой из прошлого.

— Я… это ты. Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. И я хочу, чтобы ты обещал мне, что запомнишь это. Ты обещаешь?

Он кивает. Глаза уже не такие испуганные. В них появляется любопытство. Искра. Маленькая, но живая.

— Да.

Я делаю паузу. Тишина в коридоре становится плотной, почти осязаемой. Крики на кухне стихают, но не исчезают — они уходят на задний план, как шум прибоя, который всегда есть, но который можно не замечать. И по мере того как ты слушаешь эту тишину, ты можешь почувствовать, как внутри что-то успокаивается.

— Чтобы ни случилось, ты должен знать, что ты с этим справишься. Не нужно бояться.