Антон Генин – Наследство пламени (страница 1)
Антон Генин
Наследство пламени
Пролог. Церковь на краю забытья
Молодой человек зашёл в церковь не из любопытства. Им двигало смутное, настырное чувство долга – вернее, долга перед кем-то, кого он не знал. Отец в последнем письме написал: «Сундук на чердаке. Не лезь.» Естественно, юноша полез. Под грудами ветоши нашёл не удочки, а потрёпанный дневник прадеда и старую карту с крестом на этой церкви. И ощущение, будто что-то внутри него, дремавшее годами, потихоньку начало чесаться.
Церковь стояла на отшибе, за рекой, которую зимой не перейти. Он шёл пешком, снег хрустел настолько громко, что, казалось, разбудит всех мёртвых в округе. Дверь была не заперта. Вернее, её не было – только чёрный провал в каменной стене.
Их было двое. Высоченные, сложенные из тёмного, шершавого камня, покрытого инеем. Они стояли молча, скрестив перед проёмом тяжёлые алебарды с тусклыми наконечниками. Големы. В дневнике прадеда о них писались кошмарные, сбивчивые строчки: «…стражи у камня… не пустят… только свой…»
Молодой человек замер. Внутренний зуд стал ощутимым жжением под ложечкой. Он сделал шаг вперёд – и алебарды со скрежетом опустились, перекрывая путь. Каменные лики без глаз были повёрнуты на него. Он ждал удара, крика, чего угодно. Но ничего не произошло. Только тишина, густая, как смола.
И тогда он понял. Они ждали. Ждали какого-то знака, слова, жеста.
Он не знал никаких паролей. Он просто… перестал дышать от страха. И в этой абсолютной внутренней тишине, когда даже сердце, казалось, замерло, что-то щёлкнуло.
Алебарды медленно, с каменным скрипом, разошлись в стороны. Проход был свободен.
Внутри пахло не ладаном, а прахом, старой кожей и холодным металлом. Не было ни икон, ни алтаря. Посреди пустого зала, на каменном возвышении, стоял трон, сколоченный из потемневших дубовых досок и обвитый ржавыми железными обручами. На нём сидел старик.
Он был похож на спящее дерево, занесённое снегом. Длинные, седые, почти прозрачные волосы сливались с такой же белой бородой, ниспадая на грудь, покрытую длинной, выцветшей до грязно-кирпичного цвета рясой. Лицо – паутина морщин, но не дряхлых, а глубоких, как трещины в скале. Его глаза были закрыты.
Юноша подошёл ближе. Каблуки отдавались гулким эхом.
– Ты пришёл за моим нутром? – голос старика был тихим, но он прозвучал так, будто его произнесли прямо в уши Глену. Не вопрос. Констатация.
– Нет, – выдохнул юноша, и сам удивился своей уверенности. Он не знал, о чём речь. Он пришёл потому, что должен был.
Морщинистые веки медленно поползли вверх. Из-под них глянули глаза цвета мутного янтаря, в которых плавало что-то чужое, нечеловеческое.
– Все приходят за ним. Мои дети, внуки… пра-пра. Все хотят силу. Но берут не ту, дураки. Берут пламя, а не уголь. Шум, а не тишину. – Он изучающе смотрел на Глена. – Ты… пахнешь знакомо. Дымом прадедовских костров. Значит, и тебе придётся пройти через бой. Силу не дарят. Её отвоёвывают. У меня. У того, кто её хранит.
Старик не встал. Он просто приподнял ладонь.
И по всему залу, одним махом, вспыхнули огни. Не на стенах – в воздухе. Десятки парящих, холодных голубых огоньков, зависших на месте подсвечников. Свет стал жидким, тягучим. Воздух загустел, как желе.
– Докажи, что ты – не просто очередной воришка. Докажи, что в тебе есть воля зажечься, – проскрипел старик.
Молодой человек даже не успел поднять руки. Первый удар пришёл не физически. Это было давление. Оглушающая, немая волна, ударившая прямо в сознание. Внутри черепа завыло, в глазах поплыли круги. Он отшатнулся, едва устояв на ногах.
– Слаб! – прогремел голос. Второй удар был уже осязаем. Свет сгустился в хлыст и ударил юношу по груди, отбросив к стене. Боль была не огненной, а ледяной, выжигающей дыхание.
Парень пытался отбиваться, махать руками, но он был как щенок против бульдозера. Его кидали по залу, световые хлысты оставляли на одежде и коже полосы, похожие на ожоги от мороза. Он падал, вставал, снова падал. Мысли спутались. Зачем я здесь? Я умру. Как его победить? Он даже не встал с трона!
И тогда, в очередной раз шмякнувшись спиной о камень, он увидел. Узкую, почти незаметную нить голубого света. Она тянулась от парящих огоньков… прямо к груди старика. К едва заметной выпуклости под рясой.
Старик был не источником. Он был узлом. Проводником.
«Силу не дарят. Её отвоёвывают. У меня. У того, кто её хранит.»
Юноша понял. В последнем отчаянном рывке он не пошёл на старика. Он рванулся к ближайшему голубому огоньку, к призрачному подсвечнику. И, закрыв глаза, схватил его.
Боли не было. Был взрыв тишины.
Весь свет в зале дрогнул, померк. Старик на троне ахнул – не от боли, а от изумления. Голубая нить, ведущая к нему, порвалась.
А затем изнутри молодого человека, из того самого места, что чесалось, вырвалось другое пламя. Не голубое и ледяное. Жёлтое, ярое, хаотичное. Оно выплеснулось из его рук, изо рта, из глаз – слепой, неуправляемый вопль магии, десятилетиями подавляемой.
Он не видел, что произошло дальше. Был ослепительный белый свет, грохот, и ощущение, будто его кожу сдирают, а кости переплавляют. Он кричал, но не слышал своего голоса.
Когда сознание вернулось, он лежал на каменном полу. Вокруг пахло гарью и озоном. Огни погасли. На троне… на троне сидел всё тот же старик. Но теперь он был похож на высохшую мумию. Голова бессильно склонилась на грудь. Из полуоткрытого рта струйкой вытек последний сизый дымок.
А потом парень посмотрел на свои руки. Кожа была белой, слишком белой, как мрамор. Он дотронулся до лица, до волос – они рассыпались по плечам белыми прядями. Он вскочил и увидел своё отражение в луже растопленного инея. Жёлтые глаза. Безумные, горящие чужим огнём.
И одежда… его обычный сюртук и штаны исчезли. Тело облегал костюм цвета поздней изабеллы, цвета запекшейся крови. Он был в нём.
Сзади раздался тяжёлый, дробный скрежет. Големы. Они не приближались. Они стояли у входа, повернув свои каменные лица к нему. Их алебарды были опущены, но не для того, чтобы преградить путь. Они указывали на дверь. Точнее, на тёмный проход в глубине церкви, который раньше не было видно. Оттуда тянуло запахом серы и пепла. Они хотели, чтобы он прошёл. Туда.
В ад.
Глава 1. Беглец в цвете запекшейся крови
Ужас, чистейший, животный ужас, вытеснил всё остальное. Юноша развернулся и побежал. Не к той двери. К выходу. Мимо големов, которые даже не шевельнулись, чтобы остановить его. В ночь, в вьюгу, в незнакомое тело и в жизнь, которая только что закончилась.
Он бежал, не оглядываясь, и только в ушах стоял тихий, скрипучий голос старика, который теперь звучал уже в его собственной голове:
«…победил… так берут силу… добро пожаловать в семью…»
А за спиной, в мраке церкви, два каменных стража медленно, синхронно повернули головы, провожая беглеца. Их работа только начиналась.
«Да я вылитый Санта, ну или Дед Мороз, как его там… только бороды не хватает», – промелькнуло в голове молодого человека, когда он взглянул на свое отражение в зеркале. В хитросплетении света и тени проступало нечто чуждое его привычной натуре, и лишь синий отвар в руках слабо связывал его с прежним "я". Зеркало являло взору диковинный портрет: волосы белые, словно мраморные пряди, распустившиеся по плечам; глаза – два огненных зрачка, пылающих неестественным желтым цветом, что совершенно не вязалось с воспоминаниями о болотной зелени, обычно плескавшейся в глубине его взгляда. И, наконец, зубы – ровный ряд белых жемчужин, увенчанный четырьмя клыками-генералами.
Привычная одежда исчезла, уступив место костюму цвета поздней изабеллы, цвета запекшейся крови, в котором угадывалось что-то винное, терпкое.
Как это произошло? Об этом он расскажет в другой раз, когда немного придет в себя и разберется в случившемся.
Он… он… Какая нелепость – не иметь имени, когда твоя внешность выставлена на всеобщее обозрение! Но ничего, пока обойдется. Итак, наш герой, облаченный в этот странный новогодний наряд, пробирался сквозь бушующую стихию от заброшенной церкви до своего, по крайней мере на данный момент, убежища, сражаясь с яростью пурги, с потоками ледяной воды, несущимися со скоростью сапсана.
Но это все осталось в прошлом. Сейчас он сух, сыт и, кажется, слегка опьянен своим отваром. Оторвавшись от окна, он ощутил дрожь, пробежавшую от кончиков мраморных волос до голых ступней.
«Почему я босиком? Ах, вот почему я так замерз!» – воскликнул он, указывая кружкой на окно, и в тот же миг на белый «волосатый» ковер пролилось темное пятно, больше похожее на чернила, чем на напиток. Расстройство было мимолетным. Жидкость растеклась причудливым узором, напоминающим северное море, изрезанное айсбергами.
Ночь вступала в свои права, вечер уже сдал смену, повесив свою снежную униформу на плечи деревьев. В комнате царил полумрак, свет исходил лишь от печи, сложенной из желтого кирпича.
Огонь не спешил гаснуть, он ласково обвивал бревна, лежащие друг на друге, словно хмельные друзья после бурной вечеринки. Но вдруг идиллия была нарушена. Что-то с настойчивостью зверя стало скрестись в единственное окно. Стук. Пауза. И снова стук. И так, пока Белоголовый не вскочил, едва не перевернув все вокруг, кроме журнального столика с кружкой «чернильного вина».