Антон Фирсов – Девятигранник (страница 7)

Очнулась от холода. Артура рядом нет. Я кое-как оделась, траву и землю отряхнула и побрела куда шла. Домой не рискнула прийти, пошла к подруге в общежитие. Та меня увидела, ахнула и с расспросами. Может, в милицию, говорит? Я головой потрясла и говорю, что все нормально. Никакой милиции не надо. И спать. Артура с тех пор я больше не видела. Он из университета перевелся в другой город. Через три недели я поняла, что беременная. Еле успела до родов университет закончить. С мамой разговор был еще тот. Я ей такую историю слезную выдала, не зря же я столько лет книги до дыр зачитывала. С моих слов отец моего ребенка сразу после первой нашей ночи ушел в армию да там и сгинул при выполнении интернационального долга. А поскольку рос и воспитывался он в детском доме, то никаких родственников у него нет. Фотографию я выпросила у одной своей подруги из университета и предъявила ее маме вместе с кучей написанных собственноручно самой же себе писем.

А потом родилась Полина. А потом умерла мама. На работу мне устроиться нормальную не получилось. Маму с ребенком никто у себя в штате видеть не хотел. Удалось временно устроиться в школу неподалеку библиотекарем да там, и задержалась на долгие годы. По совместительству устроилась, и полы в школе мыть кое-как на жизнь нам хватает. Мужчины на меня заглядываются, на свидания зовут. А я не могу. Как представлю, что кто-то рядом идет и за руку меня держит, сразу тошнота. Одно меня беспокоит. То, что дочка моя так же как я в свое время в книги, сейчас в телефон с головой ушла. А это уже критично. И так дальше продолжаться не может.

Егор

– Ну, как мы сегодня себя чувствуем?

Доктор равнодушно просматривает пухлую пачку с моими многочисленными выписками и анализами. Снова у меня лечащий врач поменялся. Надо будет жалобу написать. Это, какое – то недоразумение жизненное. У меня такое ощущение, что ему вообще до лампады мое состояние. Дежурные вопросы задает и ждет, что я ему так же дежурно отвечать буду. Не дождется. Он просто меня впервые видит и не знает, что мне хорошо известны мои права. Вообще как-то странно. В этой поликлинике точно такая же текучка, как и предыдущей. И в той, что была прежде. И в той, что была до нее. Один врач меня берет, потом почему-то назначают мне другого лечащего врача, потом следующего. Что вообще происходит с нашей медициной? Почему никто не может помочь человеку встать на ноги? И они еще называются носителями благородной профессии. Клятву Гиппократа дают. А на деле полное бездушие и выкачивание денег.

– Сегодня, как и всегда, – неторопливо, как школьнику, начинаю объяснять свое состояние, – доктор, ты вы же читаете, у вас все перед глазами. Как вы думаете, как я вообще могу себя чувствовать с такими проблемами? И, кстати, куда снова подевался мой лечащий врач? Где Антон Борисович? Что за порядки у вас в клинике? Почему я должен каждый раз как школьник пересказывать все заново?

– Да вы успокойтесь, Егор Тимофеевич, – врач перестает копаться в моих бумагах и наконец-то впервые смотрит на меня с каким-то новым интересом, – Антон Борисович ушел в отпуск за свой счет. Мне он передал вас как пациента соответствующего моему профилю. Зовут меня Аркадий Иванович. Я тут просмотрел ваше, – он указывает рукой на папку с документами, – досье. Удивительный случай, доложу я вам.

– А Иван Алексеевич заболел, – язвительно подхватываю я, – а у Ирины Станиславовны переквалификация и она мной заниматься не успевает. Вы что меня за кого принимаете? Думаете, я не понимаю ничего? Да я с детства по врачам хожу, я всех вас насквозь вижу и штучки ваши наизусть знаю. Не можете мне помочь так и скажите. Сейчас, слава Богу, не то время. Можно найти и другую клинику.

– И другую, и следующую клинику, – подхватывает мой энтузиазм Аркадий Иванович, – и в Германию уехать, и в Израиль улететь. Все возможно. Весь мир для вас. Путешествуйте, наслаждайтесь жизнью. А вы вот все лечитесь и лечитесь.

Я даже умолк. У меня просто слов нет. Это какая же наглость с его стороны так глумиться над больным человеком. Но я беру себя в руки. Надо поставить его на место, но без эмоций. Холодными точными фактами. А то хорошо, что я попался этому бездушному роботу. А кто-то другой с более слабыми нервами мог бы и расстроиться.

– Скажите, а вы, правда, врач? – стараюсь сдержать сарказм.

– Вам диплом показать или на слово поверите?

Он полностью копирует мою интонацию. Ну, что ж. Мы принимаем бой? Ну, держись, Айболит. Нашел ты своего Бармалея.

– И вполне себе так допускаете, что болезнь требует лечения?

– Прежде всего, болезнь нужно правильно диагностировать, и лишь потом приступать к ее лечению. Если во время приступа гастрита вы вдруг решите, что у вас астма и начнете ее лечить, никакой пользы от подобного лечения вы не увидите.

– А разрешите уточнить, каким это таким образом этот свой тезис вы относите ко мне?

– А самым прямым, – он открывает папку с моей историей болезни, переворачивает несколько страниц и удовлетворенно кивает головой, – вот. Как наиболее яркий пример. Вам три года назад аппендикс удалили. Так?

– Так, – мне этот врач начинает импонировать, – никто на моей памяти так глубоко в мою проблему не вникал.

– Я, Егор Тимофеевич, взял на себя труд и связался с клиникой, где вы оперировались. Мне показалось интересным то, что записал хирург в ваш анамнез, и я с ним разговаривал. Он очень хорошо вас запомнил. Да и не только он, оказывается. Вы там всю бригаду до колик довели.

– Это чем же я их там зацепил?

– Да никто их них не мог припомнить, чтобы раньше кто-то настаивал на операции при отсутствии явных показаний. Что это у вас за радость такая оперироваться по подозрению?

– Да у меня живот болел! Да если бы у вас так болел…

– Если бы у меня так болел живот, я бы точно сам себе диагнозы не ставил. Гланды вы тоже себе на всякий случай удалили?

– Ну, да. А что? В конце концов, это прогрессивно.… Послушайте, что вы мне все время указываете, что мне делать и что мне не делать? Сюда я обратился совершенно по другому поводу. Я, безусловно, ценю, что вы так глубоко изучили мое личное дело, но к данному случаю это никакого отношения не имеет.

– Еще как имеет, Егор Тимофеевич, все, что я узнал о вас, дает мне возможность с уверенностью говорить, что вы мой и только мой пациент.

– В смысле?

– Ну, ваше лечение это сугубо моя специализация.

– Подождите, – у меня мгновенно пересыхает во рту, – неужели… вы онколог?

У меня даже круги перед глазами поплыли. Вот ведь. Так и знал. Я предчувствовал. Но, надеюсь, все еще на ранней стадии и я успею…

– Нет, – врач поднимает обе руки вверх и улыбается самым добрым образом, – я не онколог. Я…

Он достает из кармана белого халата визитную карточку. Черная визитка с золотом. Очень приятная на ощупь бумага. На ней написано. Душиц Аркадий Иванович. Врач – психотерапевт. Ух. Ну, слава Богу. Я радостно улыбаюсь, потом вдруг до меня доходит процесс осознания.

– Подождите, – я трясу перед собой этим клочком бумаги, – вы меня в сумасшедшие записали?

– Ну, отчего ж так сразу, – врач улыбается, – разница между психотерапевтом и психиатром все же существует. Но ход ваших мыслей мне начинает нравиться, – добавляет он.

– Да я вас, – сказать, что я в ярости, значит не сказать ничего, – да я в суд… да я вас в порошок…вот это, – я трясу у него перед носом визитной карточкой, – я возьму с собой.

И уже от самой двери, оборачиваясь, добавляю: – Для суда.

Ухожу, громко хлопая дверью. Выхожу на улицу, с жадностью глотаю свежий воздух. Потом достаю из кармана куртки телефон и набираю номер.

– Алло, – это мама. Кто же, как не она меня всегда выслушает.

– Мама, это я.

– Да я знаю, что это ты. У меня ж определитель. Как и у всех. Что стряслось на этот раз, горе ты мое луковое?

Она меня так называет, сколько себя помню. Вот всю мою жизнь. Ну, да, так получалось, что от меня больше неприятностей было, чем радостей. Но я – то чем виноват? То ногу сломаю на уроке физкультуры. Там слишком сильно канат раскачали, и я с него упал. То вместе с отрядом в лагере рыбой отравлюсь. То чесотку из строй отряда привезу. И всегда вот такие интонации. «Что случилось, горе луковое».

– Мама, я из клиники. Там тоже отказались обследовать полностью.

– Сынок, – мама вздыхает, – это уж, какая по счету то? Может, хватит ерундой заниматься. Уж жил бы себе. Женился бы и наверняка глупость то из головы и вышла. На работу нормальную устройся. Ты же учился все – таки. А застрял в этих своих электриках.

– Ерундой, – мне вот обидно становится до слез, – и ты меня тоже психом считаешь?

– Это что значит тоже? – мама насторожилась, – ну говори что там у тебя?

Выслушав меня, она вместо того, чтоб возмутиться вместе со мной, неожиданно заявляет: – А это кстати дело. Ты б Егорушка сходил к этому доктору. Он то и поможет.

– И ты, мама, – со слезами в голосе почти кричу я, – и ты с ними всеми заодно. Вы ж меня все ненавидите. Вам же я как бельмо на глазу. Что болею всегда, в истории всякие попадаю. Вам бы только от меня избавиться, чтоб не звонил и не тревожил. Денег вот чтоб не занимал. Вы же все…

В трубке короткие гудки. Мама как всегда меня не выслушала. Конечно, она теперь будет брату моему звонить. Он же уважаемый человек, не то, что я. Я это мусор. С тех самых пор как они второго сына родили, я для них мусор. Нет. Я с силой швыряю телефон на асфальт, он разлетается на кучу осколков. Так дальше продолжаться не может.