Антон Емельянов – Крылатая война 1915. Книга 2 (страница 2)

А потом небо снова вспыхнуло. Огненный след, словно кисть неряшливого художника, прочертила облака изнутри.

— Взорвался!

— Взорвался братец!

В толпе раздались тревожные крики, но сердце Ткачева, наоборот, забилось быстрее. Вот же он, выход! Почему-то вспомнился Крылов с его любовью к формулам, физике и математике. Он бы обязательно вспомнил что-то подходящее: мол, неважно, что человеку непонятно, где верх и где низ, бомба плевать хотела на это незнание. Небольшой стартовый импульс от руки человека, от скорости самолета, но потом она все равно полетит к земле. И если ее поджечь, то даже в хаосе облаков можно будет сориентироваться.

Ткачев затаил дыхание.

Пилот «Фоккера» тоже все понял, ускорился, но теперь исход боя зависел не от него.

Мгновение, еще одно, а потом в сотне метров левее, там, где его совершенно никто не ждал, из плотной облачной завесы вырвался «Моран». Фактически за спиной у своего врага… Если бы у них уже были на вооружении пулеметы, то все и вовсе могло закончиться разгромом. Но так тоже вышло неплохо. «Моран», словно издеваясь, дал широкий круг и начал медленно спускаться в сторону аэродрома.

Вторая «Пуля», осознав, что дирижабли, увы, уже не догнать, легла на крыло за ним следом. «Фоккеры» дали несколько бессильных очередей им вслед, а потом тоже развернулись. Только в свою сторону. Бой закончился. Ткачев обвел взглядом подсвеченный пожарами Вильно. Немцы устроили панику, сожгли им немало припасов, но они зато подбили дирижабль и аэроплан. Если это была и не победа, то точно ничья.

— Ура!

— Победа!

— Драпают гады!

— Не защитил их крест!

— Какие же наши пилоты молодцы!

Люди на вокзале и площади в отличие от Ткачева даже не думали сомневаться. Враг понес потери и бежал, поле боя осталось за русскими аэропланами, а значит, они точно победили, и эта победа придавала смысл всем остальным потерям. Потери… Ткачев тряхнул головой, сосредотачиваясь на главном. Пожары-то еще продолжались, сотням людей наверняка была нужна медицинская помощь, а рядом, как назло, не было никого, кто был бы готов отдавать приказы.

Что ж, тогда у него не было выбора.

— Вы! — есаул быстрым шагом подошел к замершему на краю платформы патрулю. — Мне нужна будет ваша помощь!

— Ваше высокоблагородие, что прикажете? — незнакомый ефрейтор мог бы и отказать чужому офицеру, но он тоже хотел помочь.

— Нужно организовать добровольцев, — план в голове Ткачева начал складываться, как это бывало при подготовке вылета. — И срочно найдите мне начальника станции или коменданта, нам потребуются носилки, лекарства, лопаты и прочий инвентарь из его припасов.

— Герман Кириллович сейчас на приеме в городе…

— Тогда ломайте замки, — после увиденного в небе Ткачев даже не думал сомневаться. — Поможем людям, а я, если что, отвечу.

— Есть…

Солдаты вытянулись, и дело медленно, но верно закипело.

Щурюсь, веду самолет к земле, думаю… Где примерно находится аэродром, я помнил, но вот как именно я буду в темноте искать взлетную полосу и сажать самолет — я что-то заранее совсем не подумал. Сколько кругов придется сделать, пока все разгляжу? А как в этом тягучем сумраке рассчитать высоту? Или еще вопрос: а были ли рядом какие-то церкви или башни? И ведь если бы своим ходом добирался до аэродрома, точно бы запомнил, а на машине, как ехал — почти ничего и не видел.

Неожиданно внизу начали вспыхивать желто-красные точки. Через мгновение пришло осознание — костры. Их зажгли на аэродроме, чтобы подсветить взлетную полосу. И она оказалась почти на километр левее, чем я ожидал. Поправил траекторию, на это ушла пара минут, и за это время к прямой линии добавилась еще и горизонтальная черта. Этакая буква «Г» с отсечкой, за которой можно касаться земли.

Даже так посадить самолет было непросто, но теперь я не сомневался, что справлюсь. Я зашел на взлетную полосу, зажал прерыватель. Пока есть шанс, что придется идти на второй круг — только так. От пламени костров казалось, что воздух дрожит, но в то же время граница между светом и тьмой тоже помогала ориентироваться… Справа мелькнули искры, и я тут же задрал нос, окончательно выключая двигатель и выравнивая «Пулю» для посадки на три точки. Последнее мгновение неизвестности — и плавное касание.

Меня даже не тряхнуло, а самолет уже катил по утоптанной грунтовке, впереди навстречу мне и еще одному пилоту, успевшему сегодня подняться в небо, бежали люди. Механики, готовившие нас к вылету, фельдшеры, не знавшие до последнего, будет ли их ждать сегодня работа, несколько пилотов, приехавших слишком поздно, чтобы помочь нам.

«Пуля» замедлилась, и я увидел, как на втором самолете поднимается и машет мне Казаков. Ха! Кто бы сомневался, что именно он окажется достаточно рисковым, чтобы тоже подняться в небо. И умным. Уже после побега из облаков я разглядел, что именно он устроил и как заманил врага под огонь наземных орудий.

— Александр Александрович! — стоило «Пуле» замереть, как я тоже поднялся на ноги. Покачивало. — Ну, вы и даете! Как только не побоялись, что вас тоже зацепит!

Я даже представить не мог, какие нужны нервы для подобного маневра. Между самолетами ведь была всего пара сотен метров — один шальной снаряд, и вниз мог отправиться уже сам Казаков.

— Ха! — штабс-ротмистр даже покрутил ус. А что, приятно же, когда ты делаешь чудо и есть кому понять, насколько оно невероятно. — Это знакомые Вячеслава Матвеевича, они раньше вместе служили, и мы уже не первый день этот маневр тренируем.

— И все равно невероятно!

— Что невероятно, так это то, как вы подожгли тот «Цеппелин»! Хотя с ним еще ладно — тут только храбрость нужна. Но как вы догадались за огненной бомбой в облака полететь? Вот где храбрость!

— Да, если бы я летел вверх тормашками, а она после броска упала бы прямо на меня, было бы неудобно, — я хохотнул. Сейчас это на самом деле казалось уже смешным.

— Ах-ха-ха! — тоже зашелся смехом Казаков. — Точно неудобно!

Именно таких нас и окружили — смеющихся, живых, благодарных за то, что сегодня мы были в небе не одни. А потом нас принялась нагонять реальность… Сначала в виде поздравлений механиков и почти незаметной в общем потоке фразы, что как же хорошо, что все самолеты вернулись целыми. Потом были похвалы пилотов и такие же еле заметные укоры в том, что неприлично вот так раздавать приказы в чужом авиаотряде.

И чем дальше, чем сильнее тускнели воспоминания о чуде, тем больше становилось неприятных вопросов. Как оказалось, у меня была просто царапина, а вот Казакова все-таки немного зацепило, и, когда медики его увели, на меня сразу же налетел только что прибывший полковник с выпученными рыбьими глазами. Потребовал садиться и прямо сейчас писать объяснительные по всем моим самоуправным действиям.

Почти одновременно прибыли жандармы и адъютант генерала Сиверса: последний и вовсе потребовал моего ареста за угон ценного имущества и угрозы жизни солдату императорской армии во время исполнения его обязанностей. Кажется, водитель немного дополнил обстоятельства нашей встречи. Пришлось вместо отдыха писать бумажки еще и для них. Писать-писать-писать. Самое обидное, я же еще так и не разобрался в местной орфографии. А попытка добавить «ер» в твердые окончания да замена «е» на «ять», кажется, не сильно добавляли мне грамотности.

В общем, каждый, кто подходил, чтобы заценить в процессе мои записи, не забывал морщиться, потом косился на мои погоны рядового и, найдя в них объяснение столь дремучей необразованности, только вздыхал. Вдохновение после такого быстро помахало рукой, так что я не стал растекаться «мысью по древу»[1]. Коротко зафиксировал суть по каждой ситуации, передал бумаги и, если честно, был готов к тому, что меня сейчас закроют под замок. Так, на всякий случай.

Однако все оказалось еще хуже.

— Можете быть свободны…

Вот и все, что мне сказали. Я в глубине души был готов принять жесткое следование правилам и уставу — тут ведь дело тонкое. Сегодня нарушение помогло, а завтра из-за него погибнет в десятки раз больше людей. Или излишняя бдительность жандармов, которые после налета просто обязаны были подстраховаться от беспорядков на земле. Тот же Котик обычно ведь так и поступал. Однако всё, что беспокоило пришедших по мою душу людей, это только их задницы.

Они их прикрыли, и весь интерес к событиям этой ночи для них закончился. И вот от этого становилось по-настоящему грустно и обидно.

— Заставили вы меня побегать, Иван Андреевич, — неожиданный голос вырвал меня из тяжелых раздумий.

— Илья Карпович? — я с удивлением повернулся к Котлинскому. — Как вы меня нашли?

— Когда увидел аэроплан в небе, было несложно догадаться, — поручик хмыкнул. — Пришлось задним числом выписать вам разрешение от разведки на эту операцию.

Вот, значит, как… Возможный арест все-таки был ближе, чем я думал, но на душе все равно стало легче.

— Так это вы меня прикрыли от… этих? — голос предательски дрогнул.

— Было не сложно, — Котлинский развел руками. — Сейчас все, что их интересовало, это возможность переложить на кого-то ответственность. Завтра, когда поймут, что тут была возможность медали, а то и ордена получить, они снова начнут суетиться, но будет уже поздно.

На лице разведчика мелькнула хитрая улыбка.