Антон Абрамов – Соляной собор (страница 4)

Святая Кинга была туристической частью шахты, но в глубине часовни уже чувствовался другой воздух. Не запах — скорее снижение привычного человеческого шума. Здесь люди говорили мягче, двигались осторожнее, чаще поднимали голову. Даже неверующие становились воспитанными. Анна подумала, что храм под землёй действует сильнее наземного, потому что у человека отнимают небо, а затем предлагают свод вместо него.

Карский оказался рядом.

— У вас лицо человека, которому шахта уже предложила первую загадку.

— Скорее первого нервного архивиста.

— Архивисты нервничают только возле живых. Бумага безопасна.

— Вы говорите так, словно имели дело с архивами.

— Искусствоведы живут среди чужих завещаний. Мы просто называем их каталогами.

Он повернулся к алтарю. В его взгляде появилась нежность, неожиданная для ироничного старика.

— Видите цвет? Фотографии лгут. Они делают это место нарядным. В действительности здесь всё гораздо суровее. Серое, сдержанное, с примесью земли. Религия шахтёров тоже такой была: без фарфора.

— А вы верующий?

— Я русский эмигрант старше семидесяти. В моём случае любой ответ прозвучит как литературная поза.

— Значит, ответ уклончивый.

— Ответ частный.

Анна не стала настаивать. За годы перевода она научилась: частное молчание уважают, профессиональное молчание проверяют.

На выходе из часовни Пётр пересчитал группу вслух. Девять человек плюс Стефан, который вёл их дальше. Туристы остались за линией ограждения. Служебная дверь за ними закрылась с сухим металлическим щелчком, и шум экскурсии оборвался так резко, словно кто-то отрезал ленту.

Дальше Величка потеряла декоративность.

Коридор сузился. Свет стал холоднее. По стенам шли кабели, трубы, датчики, старые таблички с цифрами и стрелками. Дерево крепи темнело от возраста; в углах лежала соляная пыль, хрустящая под подошвами. В туристической зоне минерал был обработан вниманием, превращён в культуру. Здесь порода возвращалась к работе. В ней уже не искали красоту, хотя красота всё равно находилась: в шрамах кирок, в зелёных прослойках, в тёмном блеске старых скоб, в белом налёте на торцах досок.

Запах тоже изменился. Появилось машинное масло, железо, холодная изоляция кабелей, старое дерево, которое долго простояло без солнца. Соль снова отсутствовала как запах и присутствовала как ощущение на губах. Анна провела языком по верхней губе и почувствовала слабую горечь пыли. Это была не кухонная чистота, а вкус каменной работы.

— С этого места запись только по разрешению, — предупредил Пётр.

Юлия подняла камеру.

— Разрешение у меня в пакете документов.

— На общую съёмку. В закрытом участке — после согласования каждого кадра.

— Тогда вы будете в моём фильме человеком, который согласовывал воздух.

— Лучше так, чем человеком, который отвечал за труп.

Слово ударило слишком грубо. Якуб вздрогнул. Ханна обернулась.

— Mr Kalinowski, please.

Анна перевела. Пётр провёл ладонью по лицу.

— Прошу прощения. Служебная привычка.

— У вас странная служба, — заметил Карский.

— Нормальная. Просто честная.

Стефан шёл впереди, позвякивая связкой ключей. У одной из дверей он задержался, приложил ладонь к соляной стене, словно здоровался с животным.

— Барбара дальше, — бросил он через плечо. — Там шутки хуже звучат.

— Святая Варвара? — уточнила Ханна после перевода.

Марек кивнул.

— Покровительница шахтёров. В нижнем секторе есть заброшенная часовня. Маленькая, без туристической отделки. Её закрыли после войны, затем использовали как склад, позже доступ ограничили из-за состояния выработки. Нынешняя миссия — первый шаг к решению: консервировать, реставрировать или оставить запечатанной.

— Почему международная группа? — спросила Юлия.

— Потому что любая новая зона в пределах объекта наследия означает деньги, политику и ответственность, — ответил Марек. — А ещё потому, что под землёй все любят свидетелей, пока свидетели не мешают.

Якуб хрипло кашлянул.

— Свидетели мешают чаще, чем кажется.

— Архивисты тоже, — откликнулся Стефан.

Марек снова посмотрел на оператора. На этот раз жест был жёстче.

Они подошли к подъёмнику, который отличался от туристического пути так же, как служебная лестница театра отличается от зрительного зала. Металлическая клеть, решётчатые двери, потёртые поручни, таблички с грузоподъёмностью, аварийная кнопка под мутным пластиком. Пахло смазкой, пылью и старым током. На полу была сетка, сквозь ячейки виднелась темнота шахтного ствола.

— Спуск около восьми минут, — сообщил Стефан. — Внутри стоять спокойно. За двери не держаться. Если кто-то боится замкнутого пространства, говорить сейчас.

— Кто-то боится? — спросила Ханна.

Молчание получилось неуверенным. Каждый оставил свой страх при себе.

Карский вошёл первым, хотя Стефан хотел помочь. За ним Ханна, Марек, Пётр, Юлия, Якуб. Отец Тадеуш задержался у порога, перекрестил воздух перед собой — снова быстро, незаметно, от правого плеча к левому — и шагнул внутрь. Анна вошла последней. Металлическая дверь закрылась с лязгом, который не оставлял места обратному движению.

— Готовы? — спросил Стефан.

— Готовы, — ответила Ханна.

Анна перевела на польский, хотя в этом не было нужды. Иногда перевод нужен не для смысла, а для порядка дыхания.

Клеть дрогнула и пошла вниз.

Первые секунды Анна чувствовала только движение пола под ногами. Затем пространство вокруг стало вертикальным. Свет ламп на стенах ствола поднимался вверх, хотя ехали они вниз. Кабели, деревянные балки, металлические элементы, соляные срезы проходили за решёткой короткими вспышками. Воздух в клети был тесным и человеческим: цитрусовое мыло Ханны, кофейное дыхание Якуба, ткань сутаны, машинное масло от Стефановых перчаток, пыль на Марековой куртке, слабый терпкий аромат Карского одеколона — лаванда, табак, старая бумага. Романтическая “солёность” сюда не пришла. Остались люди, металл и глубина.

Юлия подняла камеру, но Пётр накрыл объектив ладонью.

— Здесь нельзя.

— Я выключила запись.

— Тогда держите ниже.

— Вы всем так доверяете?

— Под землёй доверие проверяют до спуска.

— Поздновато, — вмешался Карский.

Пётр не ответил.

Клеть продолжала опускаться. Телефоны один за другим теряли сеть, хотя большинство уже было переведено в автономный режим. Якуб достал свой аппарат, посмотрел на экран и убрал. Анна заметила в отражении решётки его лицо: человек, который ждёт не сообщения, а подтверждения, что сообщение уже не отменить.

Отец Тадеуш тихо молился. Слова падали в шум подъёмника, не собираясь в понятную фразу. Анна уловила “Sancta Barbara” и польское “strzeż”. Остальное растворилось в механическом гуле. Священник держал молитвенник обеими руками, но большой палец левой кисти лежал на обрезе страниц так напряжённо, что ноготь побелел.

— Вы молитесь за нас? — спросила Юлия.

— За тех, кто спускается, и за тех, кто ждёт наверху.

— А за тех, кто остался внизу?

Стефан громко втянул воздух сквозь зубы.