Антон Абрамов – Соляной собор (страница 2)

Ханна внесла это в маленький блокнот. Даже благословение у неё становилось пунктом наблюдения.

Отец Тадеуш ответил Стефану на полсекунды позже остальных:

— Niech Bóg prowadzi.

Формула была правильной в церковном смысле: “Пусть Бог ведёт”. Но шахтёрское приветствие просило своего ответного ритма. Стефан чуть прищурился, затем отвёл глаза. Мгновение распалось, не успев стать событием.

— Для начала пройдём через часть туристического маршрута, — объявил Марек, когда группа собралась у внутренней двери. — Это нужно для ориентации и фотофиксации состояния переходов перед служебным спуском. Дальше — зона без посетителей.

— Глубина закрытого участка? — спросила Ханна.

— Около трёхсот двадцати метров в нижней точке. Наш сектор выше, но часть старых выработок уходит к девятому уровню.

— We need exact numbers in the report.

Анна перевела.

Марек сдержал раздражение.

— Точные цифры зависят от точки замера. В шахте высота — не этаж в гостинице. Мы пройдём по нескольким отметкам. Всё будет в документации.

Пока Анна передавала английский вариант, Якуб открыл кейс на ладонь, заглянул внутрь и тут же закрыл. Щелчок замка прозвучал слишком громко для служебного коридора. Юлия повернула камеру на звук.

— Архивные материалы? — поинтересовалась она.

— Рабочие копии, — быстро отозвался Якуб.

— Бумага так не звенит.

— У вас камера тоже весит больше, чем правда.

Юлия усмехнулась. Якуб покраснел, словно сам испугался собственной резкости.

— Простите. Я плохо спал.

— Под землёй многие спят лучше, — вставил Стефан. — Если совесть не шумит.

Никто не рассмеялся. Оператор подъёмника пожал плечами и вынул из кармана следующий леденец.

Они пошли.

Первый путь вниз вёл через лестничный ствол и переходы, подготовленные для туристов. Деревянные ступени, перила, предупреждающие таблички, лампы, кабели в аккуратных коробах. Здесь шахта показывала гостям лицо, которое научилась держать за века: безопасное, подсвеченное, понятное. Туристы впереди двигались гуськом; экскурсовод рассказывал на испанском, и отдельные слова долетали до Анны без смысла, как яркие нитки в тёмной ткани.

С каждым пролётом воздух становился стабильнее. На поверхности февраль тянулся под одежду, под воротники, в суставы. Под землёй температура держалась иначе: прохлада не нападала, а принимала тело и оставалась рядом. Запах улицы быстро исчез. Вместо него пришли дерево лестниц, каменная пыль, электрический нагрев ламп, слабая смазка в дверных петлях, влажный металл в местах, где по стенам шли трубы. В этом воздухе было странное достоинство: он ничего не обещал, кроме своего постоянства.

Анна считала ступени первые два пролёта, затем бросила. Счёт всегда казался ей способом унять тревогу, а не узнать количество. За спиной Карский дышал спокойно, трость он держал сложенной под мышкой, уступая возрасту меньше, чем требовала приличность. Якуб шёл тяжело. Кейс в его руке перемещался с правой стороны на левую и обратно. Отец Тадеуш спускался без жалоб, но на площадках останавливался на один удар сердца дольше остальных.

— Вам помочь? — предложила Анна.

— Спасибо, дитя моё. Ноги помнят больше, чем голова.

Он улыбнулся. Акцент снова проскользнул, на этот раз в слове “pamiętają”. Мягкость была восточной, но затёртой. Анна поймала себя на желании услышать его в усталости, в раздражении, в боли. Люди выдают родной язык именно там, где перестают украшать речь.

— Вы служили в шахте раньше?

— В другой. Давно.

— В какой?

— Человеку моего возраста полезно оставлять часть биографии Богу.

Ответ прозвучал ласково. Уклонение спряталось внутри благочестивой шутки.

Дальше туристический маршрут открылся первой большой камерой, и разговоры стихли от неожиданности масштаба. Под землёй пространство обычно ждёшь узким. Здесь оно поднялось над головами, раздвинулось, дало воздуху собственную архитектуру. Стены уходили в сумрак, деревянные конструкции держали массивы породы, лампы вытаскивали из серого тела шахты выступы, срезы, старые следы инструмента.

Соль была серой.

Анна остановилась. Именно здесь стереотип умер окончательно.

Перед ней лежала серая порода, плотная и угрюмая, без прозрачного кристаллического блеска из детских картинок. Минерал имел цвет давней золы, старого свинца, каменной муки, смешанной с глиной. Местами он уходил в зелень, в тяжёлый бутылочный оттенок. На срезах блестели мелкие грани, но блеск не делал стену праздничной. Свет цеплялся за них и гас. Там, где тысячи ладоней касались выступов, минерал становился гладким, тёмным, с жирноватым отблеском человеческого времени. В углах выступала белая корка вторичных кристаллов, и эта белизна выглядела не чистотой, а симптомом: как соль на высохшей коже после болезни.

— Вы тоже думали, что она будет белой? — негромко спросил Карский.

Анна повернула голову. Старик смотрел на стену, а не на неё.

— Все так думают.

— Кухня испортила нам геологию, — проговорил он. — В доме соль служит человеку. Здесь человек служил соли.

Марек услышал и впервые улыбнулся.

— Очень красиво, пан профессор. Для отчёта не подойдёт.

— Отчёты нужны, чтобы красоту лишать уголовной ответственности.

— Геология старше эстетики.

— Зато эстетика переживает многие геологические справки.

Ханна потребовала перевод. Анна передала смысл без игры слов. Карский слушал английский вариант с лёгким сожалением, как музыкант, у которого забрали часть аккорда.

Марек подошёл к стене и коснулся серой поверхности костяшками пальцев.

— Rock salt. Каменная соль с примесями. Глина, ангидрит, разные включения. Туристы часто ждут белого зала. Белую соль делают мельницы, фильтры и упаковка. Шахта такой любезности не предлагает.

— Это стоит включить в фильм, — произнесла Юлия.

— В фильм стоит включить технику безопасности, — отрезал Пётр.

— Техника безопасности плохо продаётся.

— Жизнь тоже, когда она заканчивается по глупости.

Юлия опустила камеру на секунду. Взгляд стал холоднее.

— У вас талант портить кадр ещё до съёмки.

— У меня работа такая.

Анна заметила, как Якуб стоит на краю группы, не глядя на стены. Его внимание было обращено внутрь кейса, хотя крышка оставалась закрытой. Он прислушивался к собственным мыслям так напряжённо, что внешний мир превращался для него в помеху.

Туристическая часть вела их дальше. Камеры менялись: одна напоминала театр для теней, другая — склад дерева и воздуха, третья — подземный зал ожидания без вокзала. Двери, лестницы, перила, ниши, таблички, старые инструменты. История здесь становилась логистикой: где поднимали, где рубили, где молились, где боялись воды.

В одном переходе Стефан остановился и постучал по деревянной крепи.

— Слушайте.

Все замерли.

Сначала Анна услышала туристов где-то далеко, гул группы, заученный голос экскурсовода. Затем эти звуки ушли за поворот, и под ними открылось другое: низкое дыхание вентиляции, щелчок капли, слабая вибрация кабеля, в которой угадывалась поверхность. Тишина оказалась собранной из мелких шумов. Если вслушиваться слишком долго, она начинала подбирать форму слова.

— Шахта разговаривает? — тихо спросила Юлия.

— Шахта работает, — поправил Стефан. — Разговаривают люди. Обычно зря.

— А если люди умерли?

Стефан посмотрел на неё с выражением человека, которому надоел удачный вопрос.