Антон Абрамов – Слепой оттиск (страница 3)

Мастерская ожила с осторожностью. Ламберт принес бумагу, Питер растирал краску, рабочий у пресса проверил винт и тимпан. Абрахам восстановил нижнее поле пробельным материалом, затянул форму, провел пальцем по строкам, убедился, что ничего не пляшет выше положенного. Он работал медленно; не из упрямства, как решил Янс, и не от страха. В ремесле есть движения, которые нельзя ускорить без оскорбления вещи. Рама, если ей дать чужую поспешность, ответит перекосом. Бумага, если ее бросить под пресс ради приказа, примет не текст, а нетерпение.

Первый лист лег на тимпан. Краска пошла по литерам темным блеском. Пресс принял форму, рукоять опустилась, дерево и металл на короткое время сошлись в усилии, которое всегда казалось Абрахаму тайной брака: два разных тела сдавлены ради третьего, еще беззащитного. Рабочий вернул рукоять. Янс сам поднял лист за уголки и перенес к окну.

Сначала все увидели чистое поле. Питер даже улыбнулся, обрадованный тем, что утро может закончиться обычной бранью. Янс поднес бумагу ближе к свету. Улыбка мальчика исчезла. Нижний край, где Абрахам вынул имя, был пуст от краски, но не пуст от давления. Там, в белизне, проявлялись вдавленные буквы. Они не чернели. Они выступали только при косом свете, слепые, упрямые, как след от кольца на пальце покойника.

AELTJE ARENTS.

Янс долго держал лист, не меняя лица. В эту минуту он старел не годами, а счетами: сколько людей видело, сколько можно удержать, сколько стоит перепечатать, сколько — забыть. Затем он положил оттиск на верстак и накрыл его ладонью. Но все уже прочитали. В мастерской никто не выкрикнул молитву, никто не бросился к двери; страх, который приходит к ремесленным людям, сперва принимает вид работы. Ламберт начал переставлять банку, хотя переставлять ее было некуда. Питер вытер руки о фартук, оставив две черные полосы. Рабочий у пресса смотрел на винт, как на зверя, которого считал прирученным.

— В раме ничего нет, — тихо произнес Абрахам.

Янс поднял ладонь с оттиска. На коже его оставалась краска от верхних строк, не от нижнего поля.

— Значит, было в подкладке.

— Мы меняли ее три дня назад.

— Значит, осталось от прежнего набора.

— Такой книги у нас не было.

— Значит, ты хочешь, чтобы я произнес слово, после которого все эти болваны побегут к пастору.

Рабочие опустили глаза. Болванами их называли часто; в этот раз оскорбление звучало как грубая попытка защитить их от страха, которому мастер отказывался дать имя.

Абрахам не ответил. Он взял оттиск щипцами за край и перенес на стол, где лежала рукопись. Текст над белым именем говорил о справедливом наказании тех, кто на островах нарушил Божий и человеческий порядок. Слова шли уверенно, легко для печати, с тем благочестивым жаром, который часто скрывает нежелание смотреть в сторону обугленного дома. Абрахам открыл связку копий, присланных вместе с рукописью. Там были выдержки из показаний, пассажирские перечни, примечания для гравера, листы с пометами чиновника Компании. Янс не любил, когда наборщики роются в материалах шире нужной строки, но теперь не остановил.

Имя нашлось не сразу. В первом списке его не было. Во втором, где женщины значились рядом с детьми и слугами, стояла похожая запись: Aeltje A., служанка из Харлема, принята на борт без родни. Рядом чужая рука добавила: «погибла при переправе». В третьем листе, более позднем, аккуратно переписанном, имя исчезло. В четвертом появилось другое: Aeltje Arents, отнесена к числу не давших показаний. Абрахам положил четыре листа рядом. Даты расходились. Места тоже. В одном перечне она умерла в воде до суда; в другом пережила первые дни на острове; в третьем ее не существовало; в четвертом она стала тенью между теми, кого не спрашивали, потому что спрашивать было уже некого.

— Видите? — Питер не удержался, хотя никто его не приглашал.

Янс обернулся к нему, и мальчик сразу врос в пол.

— Я вижу, что писарь Компании сэкономил на уме, а мы теперь платим часами.

Абрахам взял лист с оттиском. Слепые буквы внизу не давали ответа, зато задавали вопрос точнее живого свидетеля. Почему имя, исчезавшее из списков, пришло в место суда? Почему оно не взяло чернила, но взяло давление? Почему оно собрало себя из металла, которого не должно было оказаться вместе? Он провел пальцем над вдавленными знаками, не касаясь бумаги. Ему вспомнились слова старого мастера из Лейдена: печать не любит мертвых, потому что мертвый не правит корректуру. Тогда фраза казалась ученой веселостью. Теперь она стояла посреди мастерской, заправив рукава.

Лавочный колокольчик снова зазвенел. Все вздрогнули, кроме Янса; мастер умел встречать неприятности так, словно сам назначил им час. Вошел человек в темном плаще с поднятым воротом, хотя утро уже разгоралось. Его сапоги были чисты для амстердамской улицы, перчатки — дороги, шляпа — без пера, что у людей определенного звания означало не скромность, а привычку не нуждаться в украшении. Он не стал проходить к прессам сразу. Сначала осмотрел лавку, полки, пачки непроданных книг, затем перевел взгляд на Янса.

— Мастер Янс?

— Вы к лавке или к задней комнате?

— К книге о «Батавии».

Питер так резко потянулся к тряпке, что опрокинул малую банку с краской. Черная масса медленно пошла по доске верстака, и это движение, густое, бесшумное, спасло всех от первой ненужной реплики. Абрахам поднял оттиск и перевернул его лицом вниз. Янс шагнул навстречу посетителю, заслоняя стол не телом даже, а правом хозяина.

— Заказчики обычно пишут письма.

— Я не заказчик. Я пришел посмотреть, как идет работа.

— Работа идет лучше, когда на нее смотрят после оплаты.

Посетитель улыбнулся без тепла, но и без явной угрозы. Он вынул из-за пазухи сложенную бумагу с печатью Компании. Янс прочел ее, и лицо его стало вежливее, что для Абрахама значило: опасность приобрела имя и должность. Человек назвался ван Лёвеном. В его голосе был выученный голландский выговор, очищенный от портовой грубости, южной мягкости и школьной латыни; такая чистота выдавала контору лучше печати. Он говорил как человек, привыкший, что слова после него превращаются в действия других людей.

— Нас уверили, что книга выйдет без задержек, — произнес он. — Некоторые истории полезны только тогда, когда рассказаны вовремя.

— Мертвым спешка не помогает, — отозвался Абрахам.

Янс бросил на него короткий взгляд. Ван Лёвен повернулся медленно, с любопытством, которое не спешило стать обидой.

— Ваш наборщик любит богословие?

— Мой наборщик любит лишние слова, когда утро не занято делом.

— Лишние слова опасны меньше лишних имен.

В мастерской не было ветра, однако Абрахам почувствовал, как бумага под его пальцами стала чужой. Ван Лёвен еще не видел оттиск. Не мог видеть. Имя не называли за пределами задней комнаты. Питер стоял у перевернутой банки, белый от усилия не смотреть на стол. Янс тоже понял. У него дернулся угол рта, затем лицо вновь стало хозяйским, плотным, обученным.

— Каких имен? — спросил мастер.

— Любых, которые не имеют отношения к назиданию. Публике нужна ясность, мастер Янс. Она платит за ясность охотнее, чем за сомнение.

— Публика платит за картинку на титуле и хороший скандал.

— Тем более.

Ван Лёвен прошел к раме. Никто не приглашал его, но люди с печатью Компании редко нуждались в приглашении; они приносили его с собой, как кошель. Он наклонился над набором и бегло посмотрел на строки. Не как читатель. Как проверяющий. Его глаза не наслаждались текстом, не искали ошибки благочестия, не оценивали красоту. Они сверяли будущую книгу с уже утвержденным порядком. На нижнем поле, восстановленном Абрахамом, лежали пробелы. Чистое место. Ван Лёвен задержался на нем дольше, чем следовало.

— Здесь будет виньетка?

— Малое украшение, — ответил Янс.

— Лучше без него. Пустое место иногда служит порядку вернее завитка.

Абрахам стиснул оттиск за спиной. Слепые буквы на бумаге вошли в мякоть пальцев через оборот листа; конечно, это было невозможно, но невозможность уже утром потеряла хозяйскую власть. Ван Лёвен повернулся к нему.

— Вы бледны, мастер...

— Ван дер Меер.

— У вас трудная работа, ван дер Меер. Мертвые имена, мелкие буквы, чужие признания. Человек со слабым сном может начать путать милосердие с корректурой.

— А человек с хорошим жалованьем — порядок с умолчанием.

Янс резко кашлянул. Ван Лёвен улыбнулся снова, и на этот раз улыбка обнажила не зубы, а терпение. Он взял со стола чистый лист, повертел его, оценил бумагу, водяной знак, край. Затем поставил лист обратно, не коснувшись оттиска с обратной стороны. Это было сделано мастерски: он показал, что мог бы увидеть все, но выбирает время.

— Я вернусь через два дня. К тому часу первые листы должны быть готовы. Компания не вмешивается в ремесло, пока ремесло не вмешивается в дела Компании.

Он ушел так же спокойно, как вошел. Лавочный колокольчик зазвенел последний раз, и за ним сразу навалилась уличная жизнь: телега, смех, чей-то спор у канала. Мастерская осталась стоять внутри обычного утра, но прежней она уже не была. Янс закрыл дверь на засов, хотя день начался и клиенты могли прийти в лавку. Потом вернулся к Абрахаму и протянул руку.

— Оттиск.

Абрахам отдал. Янс посмотрел на белое имя. Затем на нижнее поле в раме. Затем на дверь, через которую ушел ван Лёвен.