Антон Абрамов – Слепой оттиск (страница 2)

Он начал проверку с нижнего угла. Там, где после последней строки оставался пустой кусок для маленькой виньетки, должна была лежать чистая пустота: несколько квадратов для будущего украшения, пробельный материал, клин. Вместо этого в поле стояло имя. Не крупно, не вызывающе, без рамки и росчерка, а низко, на самом краю, где неопытный глаз принял бы его за служебную отметку. Но имя было набрано настоящими литерами, плотно зажато в строку, и буквы держались за металл так спокойно, как закон держится за подпись.

AELTJE ARENTS.

Абрахам долго не двигался. В его ремесле первая минута после обнаружения ошибки решает больше, чем последующая брань: рука может рвануть к пинцету, глаз — смягчить чужую вину, разум — придумать объяснение из лености. Он поставил локти на верстак и всмотрелся в набор. A была взята из старой антиквы, с едва заметным сколом у ножки; E — новая, блестящая на плече; L стояла ниже соседей; T имела широкую головку, какой не было в текущем шрифте. Тот, кто набирал имя, не пользовался одной кассой. Он собирал его из разных мест, как собирают тело, найденное после прилива.

В мастерской треснул уголек в лампе. Абрахам поднял голову. Дверь во двор была заперта на засов. Верхняя лестница пустовала. В лавке, за внутренней перегородкой, еще никто не прошел; скрип половицы в том месте всегда выдавал даже кошку. Он вернулся к раме и аккуратно коснулся края строки. Клинья сидели крепко. Значит, имя вставили до того, как форму затянули окончательно, либо кто-то вскрывал набор ночью и после снова закрепил его с мастерской ловкостью. Второе становилось хуже первого. Первое можно было списать на шалость или злую месть, хотя такое имя не приходит в руку случайно. Второе означало, что в доме есть человек, готовый работать в темноте рядом с чужими мертвыми.

Абрахам взял тонкий нож и ослабил клин. Строка поддалась с тихим металлическим вздохом. Он перенес литеры в ладонь, не смешивая порядок, и в этот миг увидел под ними несколько белых крупинок. Они лежали в узкой ложбине, где обычно собиралась пыль от бумаги и мелкий сор, но их грань была острее. Он раздавил одну ногтем. На коже остался привкус моря, едва различимый, однако упрямый. Амстердамская соль бывала в каждом доме, в каждой бочке, на каждом причале, но здесь, в запертой раме, под чужим именем, она казалась не вещью торговли, а знаком, принесенным из места, где вода умеет быть стеной.

Он вытер палец о тряпицу и сразу пожалел, что сделал это машинально. Доказательства в типографии редко выглядят достойно. Чаще они похожи на грязь под ногтем, на смятую пробу, на литеру, которой нет в кассе. Он разложил буквы на куске бумаги и начал искать их родные отделения. A из старого ящика, который держали для переизданий псалмов. E из нового комплекта, недавно купленного у словолитчика на Вармусстрат. L из разбитой партии, списанной после пожара в соседней лавке. T из титульного набора, который Янс запрещал трогать ученикам. Ни один подмастерье не стал бы брать оттуда ради тайной забавы. Да и имя, собранное из четырех возрастов металла, имело слишком внятную волю.

За стеной лавки зазвенел колокольчик. Абрахам накрыл лист с буквами ладонью, как человек, заставший у себя на столе чужую исповедь. Вошел Питер, младший наборщик, рыжий, худой, с глазами, в которых сон еще держался за веки. Он нес под мышкой кожаный фартук, а в другой руке — хлеб, завернутый в бумагу от старого объявления. Увидев Абрахама над рамой, Питер замедлил шаг, но виноватым не стал; он вообще редко понимал, за что может быть наказан, и оттого часто попадал под руку.

— Ты работал после вечернего звона? — спросил Абрахам, не открывая ладони.

Питер помотал головой, затем вспомнил, что в мастерской кивок и отрицание ценятся меньше ясной речи.

— Я ушел с Ламбертом. Мастер запер лавку сам. Мы пили пиво у сапожника, там еще драка была из-за моряка с Зеландской пристани. Домой я пришел, когда мать уже поднялась за водой.

— Кто оставался?

— Вы. Потом мастер. Еще гравер приходил, да он не к набору, он к доске. Я видел через дверь, как он заворачивал медь.

Абрахам убрал ладонь. На бумаге лежали литеры, обращенные лицом вверх. Питер прочитал имя медленно, шевеля губами, и по мере чтения сон сходил с него грязной пленкой.

— Это из «Батавии»?

— Из рамы.

— Я этого не ставил.

— Я спрашивал не о твоей добродетели.

Питер покраснел, но удержался. В этом он был лучше многих учеников: обида у него вспыхивала быстро, зато совесть не пряталась. Он наклонился к форме и присвистнул без звука, одним втягиванием воздуха. Нижнее поле после изъятия имени казалось обыкновенным, однако пустота в нем уже потеряла невинность. Когда место однажды занято, оно помнит вес.

— Мастер вас побьет словами, — произнес Питер. — Скажет, вы снова видите призраков между буквами.

Абрахам посмотрел на него так, что мальчик отвернулся к кассе и начал застегивать фартук слишком усердно. Призраки между буквами были старой шуткой в доме Янса, но шутка родилась из события, о котором Абрахам не любил вспоминать утром. Семь лет назад, в другом городе, в другой мастерской, он изменил одну букву в листке церковного объявления. Слова касались не его. Вина тоже. Но человек, которого он хотел защитить, остался в стороне, а другой получил клеймо. После этого Абрахам научился трем вещам: буква меньше ногтя, страх больше дома, исправление редко возвращает мир к прежнему виду. Янс знал часть истории, Питер слышал обрывок, остальные придумывали веселее правды.

С улицы донесся первый ясный шум дня. Лавочная дверь открылась шире, вошли двое рабочих, потом Ламберт с ящиком бумаги, за ним сам Ян Янс. Мастер был невысок, плотен, с лицом человека, который давно заключил договор с трудом и теперь требовал от остальных такой же подписи. Борода его, подстриженная по купеческой моде, делала подбородок тяжелым; глаза, небольшие и внимательные, умели считать не только деньги, но и паузы. Он снял шляпу, повесил ее на гвоздь, оглядел мастерскую и сразу понял, что утро испорчено.

— Почему рама открыта?

Абрахам передал ему бумагу с литерами. Янс взял ее неохотно. Он не любил получать вещь, пока не определил, кому она вредит. Прочел имя, поднял бровь, затем пошел к рукописи и пробежал глазами ближайшие строки. Рабочие за его спиной притихли. В типографии тишина никогда не бывала полной; даже когда люди молчали, прессы, бумага, балки, двор, улица продолжали малую работу. Но теперь каждый звук стал отдельным, с чужим намерением.

— Кто поставил?

— Я нашел это утром.

— Утром находят то, что вечером оставили.

— Вечером нижнее поле было пустым. Клинья держались иначе.

Янс перевел взгляд на раму. Пальцами он проверил край набора, коснулся пробельного материала, поднял один клин, потом вернул его с такой осторожностью, с какой возвращают нож в чужие ножны.

— Дверь?

— Заперта.

— Окно?

— Заднее закрыто изнутри. Переднее не открывали. Следов нет.

— Следы есть всегда. Просто человек, ищущий чудо, обижает обычную грязь.

Абрахам сдержал ответ. Янс говорил так, когда боялся расходов. Ошибка в книге была расходом. Скандал — большим расходом. Мертвое имя в раме, в которую никто не входил, — расходом без меры, потому что такой случай нельзя внести в счетную книгу. Мастер взял нож, вынул еще несколько пробелов из нижнего поля и перевернул их. Ничего. Тогда посмотрел на Питера, на Ламберта, на рабочих. Каждый получил свою долю подозрения, ни на ком она не задержалась. В доме Янса умели лениться, воровать время, портить бумагу, пить до безобразия, но тайно набирать имя из четырех шрифтов умел только один человек. Это понял каждый и каждый решил об этом молчать.

— Верни поле, — распорядился Янс. — Лист пойдет сегодня.

— Сначала надо найти, откуда имя.

— Имя оттуда, откуда все имена: из чужой матери и церковной книги. У нас заказ, а не исповедь.

— Оно стоит в месте суда.

— Теперь уже не стоит.

Абрахам ощутил, как в нем поднимается старая злость, та самая, из-за которой рука в юности пошла к чужой букве. Он удержал ее, потому что злость любит оправдываться правдой, а потом берет себе больше власти, чем ей давали. Мастер подошел ближе, так что между ними осталась только рама с «Батавией». Питер за спиной перестал дышать заметно.

— Ты хороший наборщик, Абрахам. Поэтому я терплю твои тревоги дольше, чем иной хозяин терпел бы кражу. Но книга о корабле, где люди резали людей, не обязана быть чистой, как детская азбука. В ней найдутся имена, похожие на другие имена. Найдутся ошибки в копиях. Найдутся мертвые, которых два писаря положили в разные места. Это не повод превращать мастерскую в церковный суд.

— Тогда проверим списки.

— Проверим после первого оттиска.

— После оттиска ошибка получит тело.

Янс устало потер переносицу. На его лице появилось выражение, которое Абрахам знал: мастер уже видел будущий день, с задержанной работой, ворчанием заказчика, бумагой, простоявшей под влажным воздухом, лишней платой рабочим, и в центре всего — его, Абрахама, с литерой на ладони и вопросом, способным сжечь прибыль лучше огня. Однако Янс был не глуп. Он не верил в чудеса, зато верил в последствия. Он взял лист с именем, сложил его и сунул в карман жилета.

— Один оттиск, — бросил он. — Без имени. Если поле чисто, ты вернешься к работе и перестанешь слушать морскую воду в чернильнице.