Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 6)

Женщина в сером пальто ждала их у края настила, держа руки в карманах и не двигаясь навстречу, пока все четверо не сошли с кабины. В этом не было ни холодности, ни нарочитого достоинства; просто она принадлежала к той редкой породе людей, которые умеют не суетиться даже в момент, когда на них сходится сразу несколько потоков — гости, ветер, служебные вопросы, чужие ожидания, риск перемены погоды. Они не перекрывают собой пространство, и все же после первой фразы становится ясно, кто в нем умеет держать форму.

— Лидия Сергеевна, — сказала она, подходя. — Спасибо, что приехали.

Голос был низкий, собранный, без светской сахаристости. На фотографиях Ирина Маркина выглядела эффектнее: журнальная съемка всегда любила ее ясный профиль, тонкую шею, темные волосы, уложенные без видимого усилия, тот тип лица, который плохо стареет и хорошо переносит любой дресс-код. Вживую она производила другое впечатление. Красота сохранялась, но отступала на второй план. На первом стояло нечто куда полезнее — привычка к ответственности.

— Дорога терпимая, — ответила Лидия.

— В такой день это уже удача. Надир?

— Ветер держится, — сказал он. — Еще пару рейсов, и начнет гулять на третьем пролете.

Ирина кивнула так, словно между ними давно существовал язык коротких, исчерпывающих сообщений.

— Тогда не будем терять время. Номер вам приготовили, вещи отнесут. Если вы не против, я бы попросила сначала посмотреть залу и купол. После трех сюда полезут флористы, свет, звук и прочая цивилизация.

— Не против.

— Отлично. — Ирина повернулась к людям, стоявшим чуть поодаль. — Елена Константиновна, Леонид, прошу.

Из тени галереи вышли двое.

Женщину Лидия узнала сразу, еще до того как услышала фамилию. На некоторых ранних фотографиях фонда Ядрова стояла в третьем ряду, сбоку от витрин и проектных досок, и оттого запоминалась сильнее парадных лиц. Невысокая, сухая, с коротко подстриженными седыми волосами и почти бесцветным лицом, на котором глаза казались темнее из-за отсутствия всякой внешней декоративности. На ней был темный костюм под шерстяным пальто и тонкие кожаные перчатки. Таких женщин часто недооценивают первые пять минут и потом уже не могут наверстать упущенное. В Ядровой ощущался не столько ум, сколько дисциплина ума — свойство более опасное.

Мужчина рядом с ней держался иначе. Крепкий, широкоплечий, лет за пятьдесят, в рабочей куртке с застегнутым до горла воротом и с руками, которые сразу выдавали ремесло. На пальцах — темные втертые следы масла, у ногтей — въевшаяся чернота, уже не смываемая до конца никаким мылом. Лицо у него было обветренное, тяжелое, с тем привычным выражением людей, которых слишком часто спрашивают о вещах после того, как они уже все сделали своими руками.

— Елена Ядрова, — сказала Ирина. — Научный директор фонда.

— Леонид Кравец, — буркнул мужчина. — Часы, купол, железо, дерево и прочие грехи реставрации.

Лидия пожала ему руку. Ладонь оказалась сухой и очень сильной.

— Грехи меня интересуют больше прочего, — сказала она.

Кравец посмотрел на нее внимательнее, чем раньше.

— Это хорошо. Значит, смотреть будете туда, куда надо.

Ядрова протянула руку последней. Пальцы у нее были холодные даже сквозь тонкую кожу перчатки.

— Лидия Сергеевна. Благодарю, что согласились так быстро.

— Быстро я не согласилась.

— Тогда благодарю, что согласились вообще.

Фраза прозвучала без оттенка шутки и не нуждалась в ответе.

Ирина на секунду перевела взгляд с одной на другую и, по-видимому, осталась довольна тем, что обе женщины не испытывают потребности немедленно нравиться.

— Я вынуждена вас оставить, — сказала она. — Через час начнет подниматься вторая волна гостей, потом подрядчики, потом звук. Елена Константиновна покажет вам главное. Лидия Сергеевна, если что-то покажется неправильным, говорите сразу. Здесь сейчас слишком много людей, влюбленных в эффект.

— Это обычно слышно по металлу, — отозвалась Лидия.

На лице Ирины мелькнуло почти незаметное облегчение — как если бы она получила именно ту интонацию, на которую рассчитывала.

— Надеюсь. Увидимся позже.

Она ушла в сторону главного входа старого корпуса, и Надир последовал за ней, подхватив чемодан Лидии. Кабина за спиной снова звякнула о ролики и поползла вниз. Ветер метнулся вдоль настила, подхватил на секунду край защитного чехла, натянутого на штабель складных стульев, и тут же успокоился.

— Начнем с залы, — сказала Ядрова. — Пока там пусто.

Они пошли через короткий стеклянный переход, который соединял верхнюю станцию с новым сервисным блоком. Здесь еще жил мир, знакомый нижнему павильону: теплый пол, матовый свет, аккуратные таблички, двери в технические помещения, где шуршали вентиляционные установки. Но уже через несколько шагов новый материал кончился, и начался старый дом.

Каменный тамбур встретил их другим воздухом.

Он не был холоднее в простом бытовом смысле. Просто в нем исчез комфорт как задача. Пахло известью, старым деревом, легким машинным маслом и чем-то почти церковным — сухой пылью бумаги и камня, который много лет переживал зиму без объяснений. Пол под ногами темнел широкими плитами. На стене висели старые фотографии обсерватории до реставрации: разрушенный карниз, ржавый сектор купола, раскрытые ветром рамы библиотеки, западная лестница без перил. Лидия скользнула по ним взглядом и пошла дальше.

— Мы старались не убить возраст, — сказал Кравец, уловив направление ее внимания. — По крайней мере, там, где нас не прижали пожарные нормы, страховщики и любовь публики к чистоте.

— Публика любит чистоту там, где сама ничего не строила, — сказала Лидия.

— Вот именно.

Ядрова обернулась через плечо.

— Леонид в последние месяцы разговаривает так, словно реставрация была гражданской войной.

— А чем она была? — отозвался он. — Тут каждый винт приходилось отвоевывать у трех инстанций и двух дизайнеров.

Ядрова не стала спорить. Это тоже было примечательно. Люди, которым нет нужды отстаивать собственный авторитет каждую минуту, почти всегда сильнее прочих.

Они миновали узкий коридор, откуда вверх уходила широкая каменная лестница, и вошли в меридианную залу.

Лидия остановилась сразу.

В подобных помещениях главное чувствуешь раньше, чем успеваешь рассмотреть отдельности. Не глазами — кожей, дыханием, тем инстинктом, который остался у человека от эпохи, когда он еще жил среди пещер и храмов и знал, что разные пространства требуют разного положения позвоночника. Зала поднималась вверх почти на полную высоту купола. Свет входил сквозь узкие окна западной стены и тонкую верхнюю щель, пока еще прикрытую заслонками. В центре, по оси каменного пола, лежал белый круг — не меловой и не нарядно-эмалевый, а матовый, чуть шероховатый, с тонкой разметкой и еле заметными цифрами у края. Из самой сердцевины круга, из темной металлической чашки в полу, поднималась тонкая вертикаль нити. Наверху, в глубине ребристого купола, нить уходила к подвесу маятника. Латунный шар сейчас был закреплен на низкой страховочной раме, чтобы не качнулся от сквозняка или случайного толчка.

Черная линия меридиана резала пол от двери к кругу и дальше, к основанию главного инструмента у восточной стены. На галерее под куполом виднелись перила, сектор поворотного механизма, коробка привода и узкая железная лестница, звонкая даже на вид. Справа, в тени, уходила дверь в западный архив. Слева — проход к башне и сервисным помещениям.

Зала была восстановлена, но не вылизана. Это первое, что Лидия оценила с благодарностью. На камне сохранились старые трещины, подклеенные изнутри; на одной из чугунных стоек виднелись следы давней пайки; латунь маятникового узла отполировали, но не довели до ювелирного бесстыдства. Человек, который принимал финальные решения, все же умел остановиться вовремя.

— Красиво, — сказал Кравец и тут же поморщился от собственного слова. — Простите. Не то. Хорошо собрано. Лучше так.

— Так лучше, — согласилась Лидия.

Она подошла к белому кругу и присела у его края. Краска легла недавно, но грунт под ней был старый, просевший от десятилетий. По тонким неровностям матовой поверхности видно было, где мастера удержались от соблазна сделать все безупречно. У белой разметки не бывает права на декоративность: она должна не украшать, а давать меру. Здесь меру сохранили.

Лидия провела пальцем по черной линии меридиана.

— Основание подправляли?

— В двух местах, — ответил Кравец. — Возле двери и под восточным станком. Доски там ушли. Но центр круга мы не трогали, только укрепили снизу. Если его пересадить хоть на волос, весь смысл пропадает.

— Кто считал?

— Я считал. Проверял еще один геодезист из города. И Ядрова потом нас гоняла с бумажками неделю.

— Потому что любая ошибка здесь превращается в легенду через два дня, — сказала Ядрова.

Лидия подняла голову. Фраза была произнесена почти спокойно, но в ней чувствовалось старое раздражение человека, слишком долго наблюдавшего, как людям нравится церемония точности без самой точности.

Она встала и подошла к шару маятника.

Латунь была тяжелой, теплый золотой отблеск мягко лежал на ее поверхности. У подвеса шел новый страховочный узел, выполненный грамотно и без декоративного хвастовства. Лидия подняла взгляд к точке крепления под куполом. Там, у ребер, виднелась современная усиливающая обойма — аккуратная, почти незаметная. Хорошо. Значит, здесь думали о работе, а не о фотографиях.