Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 3)
Бельский медленно поднял взгляд.
Свет лампы не доставал до лица того, кто стоял наверху. Видно было только перила, темную фигуру за ними и одну руку, легко лежавшую на холодном металле.
Из башни пробило два часа.
Первый удар упал в залу тяжело и полно. Второй, отразившись от купольного железа, вернулся чуть тоньше, почти как отзвук чужого голоса.
Бельский успел подумать, что в эту ночь яд был вовсе не в хвосте кометы.
Человек наверху начал спускаться.
Часть первая. Высота
Глава первая. Канатная дорога
Канатная дорога начиналась среди мокрой хвои, стекла и теплого электричества, а уходила в белый воздух, где уже не было ни рекламы, ни кафельных полов, ни человеческой уверенности, что любой подъем имеет внятный конец. От нижней станции тянуло кофе, дизелем и недавним дождем; наверху ждали снег, камень и тот особый холод, который появляется только на высоте, когда ветер проходит сквозь железо так, словно проверяет его на правду.
Лидия Орлова остановилась у края платформы и подняла глаза.
Тросы, черные от влаги, уходили вверх между елями, потом ныряли в облачную муть, и дальше линия уже только угадывалась — по двум мачтам, бледным на фоне склона, и по редкому металлическому звону, который приносило сверху. На стеклянном фасаде станции висел новый, безупречно отпечатанный щит:
Фонд сохранения высокогорной обсерватории «Меридиан».
Закрытое открытие после реставрации.
Под надписью мелким шрифтом шли имена жертвователей, партнеров, подрядчиков, проектных бюро и прочих людей, без которых в нынешнем веке не могла сдвинуться с места ни одна каменная стена. Имя Александра Маркина стояло первым, чуть крупнее остальных, но не настолько, чтобы это сочли дурным тоном. Тот, кто делал макет, понимал толк в тщеславии и его приличиях.
Лидия поставила чемодан на сухую полоску досок у стены и с минуту смотрела на павильон станции, на грузовые тележки, на коробки с вином, на деревянный ящик с аккуратной надписью
Она приехала на три дня позже, чем от нее хотели.
В письмах фонда чувствовалась легкая, хорошо воспитанная настойчивость. Сперва — просьба взглянуть на маятник Фуко и несколько восстановленных механизмов. Потом — предложение прочитать для гостей небольшую лекцию о реставрации научных приборов. Потом — письмо уже от Ирины Маркиной с редкой интонацией человека, который просит лично и внятно понимает, о чем просит:
Лидия согласилась из-за фотографии.
Латунь на снимке сияла слишком чисто. Деревянная тумба под маятником была приведена в такое состояние, какое у нее не могло быть никогда, даже в день установки. Болты сидели в гнездах с тем глянцевым удовлетворением, которое выдает позднюю руку. Реставрация, доведенная до декоративности, всегда казалась Лидии разновидностью лжи. Вещь стареет не только от времени. Ее формируют прикосновения, усталость материала, привычка к работе, мелкие ошибки сборки, след человеческого усилия. Когда все это стирают, остается не прошлое, а чужая фантазия о нем.
Она приехала посмотреть, насколько глубоко чужая фантазия уже вошла в железо «Меридиана».
У дверей станции ее имя уже ждали.
Девушка с гарнитурой, стоявшая у стойки регистрации, сверилась со списком, подняла на Лидию быстрый, деловой взгляд и тут же изменила тон — с универсально-вежливого на адресный.
— Лидия Сергеевна Орлова? Добрый день. Вам сразу наверх. Господин Маркин просил не задерживать вас внизу.
— Это приятно слышать, — сказала Лидия.
Девушка улыбнулась так, как улыбаются людям, которых велено считать важными и которых при этом видят впервые в жизни.
— Канатная дорога работает по графику. Следующая кабина через семь минут. Ваш багаж поднимут. Если хотите, у нас есть кофе.
— Позже.
— Тогда прошу сюда. Надир уже идет.
Имя было сказано без пояснений, и от этого выглядело привычным для станции, как название ветра или складской зоны. Лидия обернулась.
Человек, направлявшийся к ней через платформу, был высок, сухощав и двигался с той экономией, которая встречается у людей, привыкших ходить по снегу, камню и металлическим лестницам. На нем была темная куртка без логотипов, шерстяная шапка и перчатки, заправленные под манжеты. Внешне он не имел ничего общего с обслуживающим персоналом премиального объекта, и это Лидии понравилось сразу.
— Орлова? — спросил он, подойдя.
— Да.
Он коротко кивнул, взял ее чемодан, оценив вес одним движением кисти, и так же коротко представился:
— Надир Абаев. Верхняя станция, эксплуатация, безопасность, снег, тросы и все, что ломается не в кабинете.
— Хорошее перечисление.
Он позволил себе почти незаметную усмешку.
— Здесь полезное. Остальное появляется позже.
Они прошли вдоль стеклянной стены станции. Слева за ней мерцал теплый зал ожидания с мягкими креслами, буклетами на стойках и большим экраном, где шли фотографии будущего открытия: купол в зимнем закате, библиотека после реставрации, полированный латунный круг прибора крупным планом, вечерняя сервировка в нижнем павильоне. Справа лежали рельеф и лес, темные после дождя, с белыми прожилками снега в тени.
— Погода портится? — спросила Лидия.
— На высоте уже испортилась.
— Надолго?
— До утра никто не скажет.
Он говорил без привычки успокаивать. Это тоже понравилось ей.
— У вас сегодня большой вечер, — сказала она. — Реставраторы не любят, когда перед приемом говорят о погоде таким голосом.
— Прием внизу любят сильнее, чем наверху, — отозвался Надир. — Гора не особенно уважает программы.
Он поставил ее чемодан на тележку у грузовой зоны и спросил:
— Инструменты при себе?
Лидия подняла узкий кожаный футляр, который держала в руке.
— Самое нужное.
— Это возьмете в кабину. Чемодан пойдет отдельно.
— Там ничего хрупкого.
— Здесь и нехрупкое лучше придерживать.
Они остановились у открытой площадки, где к станции подходил трос. Кабина еще не пришла; в воздухе слышался далекий рокот роликов. На платформе уже ждали несколько человек.
Юрий Зорин, которого Лидия знала в лицо по статьям и портретам на обложках его книг, стоял у перил в длинном темном пальто, придерживая обеими руками шляпу, явно взятую не для этой высоты. Рядом на складном столике лежал кожаный портфель, старомодный и очень дорогой. Зорин разговаривал с кем-то из организаторов и при этом сохранял выражение человека, которому слегка досадно, что история всякий раз требует от него поездок.
Поодаль курил мужчина лет тридцати с небольшим, с камерой на груди, рюкзаком и видом человека, который уже успел поссориться с местом до того, как взял его в кадр. Он не участвовал ни в одном разговоре, но слушал все. Дым уносило в сторону леса, и он выпускал его быстро, почти раздраженно, как человек, у которого сигарета — не отдых, а способ не заговорить раньше времени.
У самой стойки, спиной к залу ожидания, стояла женщина в коротком темном пальто и с дорожной сумкой без ярлыков. Лицо у нее было сухое, собранное, почти лишенное мимики. Девушка-регистратор, протягивая ей карточку гостя, чуть замялась на фамилии:
— Вера… Львовна Бельская.
Пауза длилась мгновение, однако Лидия ее заметила.
Женщина тоже заметила. Ни один мускул у нее не дрогнул, но карточку она взяла так, словно принимала не пропуск на закрытый вечер, а документ от учреждения, с которым у ее семьи давно и безнадежно дурные отношения.
— Спасибо, — сказала она.
Голос был низкий, сухой и слишком спокойный для благодарности.
Надир уловил взгляд Лидии.
— Еще один ящик к вечеру, — бросил он в сторону грузчиков и, уже тише, добавил: — Бельская.
Лидия ничего не ответила. Ей хватило имени.
Оно уже было внутри места. На щите фонда, в списках гостей, в легкой заминке девочки с гарнитурой, в чуть изменившемся воздухе у стойки. И если на гору приглашали потомка семьи Бельского, значит, наверху готовили не просто красивое открытие после реставрации. Там собирались тронуть историю.