Антон Абрамов – Обратная вода (страница 5)
«Он приходил. Один раз. Во всяком случае, при мне один».
«Работать?»
«Не знаю, зачем. Обмеров у меня он не делал».
Она взяла со стола катушку и повернула её отверстием к свету. Нарев ждал, что она прибавит что-нибудь: где стоял отец, с кем говорил, какую подпись оставил. Пока у него было имя и профессия. В Астве мог быть другой Керет, занимавшийся тем же. Заверителя она не помнила, зато имя отца прочитала с листа; её могли навести его вопросы о работах, хотя про обмеры он не говорил.
«Когда это было?»
«Когда у нас галерея упала. Со второго этажа, с той стороны».
Овелис указала через двор. Сейчас по стене шла труба. Ни двери, ни следов галереи Нарев отсюда не видел.
«В каком году?»
«Перед новым настилом. Старый ещё лежал под обломками».
«А год вы помните?»
Она назвала год. Нареву тогда было восемь.
Керет в тот год работал дома, на нижних складах. Нарев хорошо помнил навес у спуска, где отец оставлял мерный инструмент, приходя за ним после работы. Они возвращались вместе: Керет по настилу, Нарев по воде под ним, и у последней лестницы отец обычно просил не торопиться, потому что ещё не открыл дверь. Когда становилось холоднее, он приносил еду к воде в закрытых мисках. Один раз крышка слетела со стола и ушла между опорами; Нарев нашёл её на следующий день, с застрявшей в ручке ниткой. Крышкой пользовались ещё долго. Она оставалась у Керета в кухне, когда Нарев уже жил отдельно.
Овелис назвала год без запинки. Нарев взглянул на дату собственного рождения в выписи и пересчитал. Восемь. Ошибки в счёте не было; значит, нужно было понять, не смешала ли она обрушение с укладкой настила, не знала ли другого обмерщика с тем же именем. Обе вещи легко могли случиться за сорок лет. Если удастся разделить их сейчас, он уйдёт без лишнего разговора о том, что помнит сам: это не требовалось для проверки выписи и никого здесь не касалось.
«Это не мог быть мой отец», сказал он.
«Почему?»
«Мы жили в другом городе. Он работал там».
«Я сказала, что видела его здесь один раз».
Овелис опустила катушку в коробку с готовыми. На внутренней стороне крышки стояли две цифры. Она сверилась с биркой следующего корпуса и взяла другую заготовку.
«Он был со мной. Весь этот год».
«Этот человек сказал, что его зовут Керет. Больше я вам ничего про имя не скажу».
Нарев сам ехал сюда трое суток. Отцу пришлось бы оставить работу, устроить детей, найти перевозку; поездка заняла бы неделю или больше, и в его детстве осталась бы неделя, когда кто-то другой открывал дверь над последней лестницей. Он не помнил такой недели. Отец по вечерам разбирал свои чертежи на том же столе, за которым они ели. Нареву приходилось ждать, пока он уберёт их, и просить, чтобы на этот раз протёрли след от линейки: под ней оставались крупинки, попадавшие на дно тарелки. Вот это он помнил. А Овелис могла назвать любую неделю того года, и Нарев не знал, какую из этих тарелок, вечеров и испачканных листов ей предъявить.
«Вы уверены, что в тот год? Может быть, настил меняли раньше?»
Она посмотрела на него и ничего не ответила. Нарев повторил вопрос, уже по отдельности: когда упала галерея и когда настил заменили.
«После обрушения и заменили. Я только что сказала».
Она подтянула край коробки, который остался под его выписью. Нарев придержал лист и развернул его к ней, открыв обе строки целиком.
«Вы можете говорить о человеке с тем же именем. Мне нужно понять, что именно вы помните».
«Я и говорю, что помню».
Он вынул карандаш. Если она помнила конкретный день, нужно было получить дату; если только год, то сначала проверить год. Должно было быть разрешение на новый настил или счёт за его укладку.
«Расскажите, пожалуйста, про тот день. С самого начала».
«С начала не нужно. Галерея упала после полудня. Я была здесь».
Она указала на место под нынешним столом.
«Навеса ещё не было. Передо мной стоял шкаф, его принесло ко мне вместе с досками. Верхнюю часть разбило. Нижнюю я держала, пока не подложили брус, потому что она при каждом движении ехала дальше».
Нарев посмотрел на пространство между её столом и стеной. Под навесом было тесно даже сейчас. Когда падали доски, ей некуда было отойти. Нарев записал про шкаф, оставив ниже место для даты. Овелис заметила движение карандаша и попросила уточнить: упал не весь шкаф, а его верхняя часть. Нижнюю столкнуло с подставки, поэтому она и ехала.
«Я записал».
«Там у вас просто шкаф».
Он дописал. Бумага была повёрнута к ней, ей было видно каждое слово.
«Вас задело?»
«Руку зажало. Не тогда, когда рухнуло. Когда вытаскивали».
Нарев посмотрел на её ладонь, но она уже повернула её вниз. Лаком были испачканы обе руки; он снова взял карандаш и дождался продолжения.
Овелис перешла к нижнему ящику. В нём стояли готовые детали; их вынимали через щель по одной, и при расчёте потом спорили, сколько повреждений было от обрушения и сколько появилось, когда шкаф вытаскивали. Нарев дождался конца и спросил про человека у прохода.
Во дворе в тот день ремонтировали сток. По словам Овелис, сначала все, кто оказался рядом, пытались поднять доски сразу, пока она не попросила убрать людей от шкафа. Человек, назвавшийся Керетом, стоял у прохода. Она попросила его придержать наружную створку: из-за лежавшей поперёк доски её нельзя было открыть до стены, и она каждый раз закрывалась, мешая выносить обломки.
«Он держал, пока под неё не подсунули кусок кирпича. Здесь были незнакомые люди. Я спросила, как его зовут. Он ответил».
«Вы хорошо его видели?»
«Когда подошёл».
«А у двери?»
«Из-за шкафа дверь я не видела. Думала, он уже ушёл. Крикнула, он ответил, что ещё тут».
Нарев поднял голову к проходу. Из того места, где находилась Овелис, нижнюю часть двери закрывал его футляр на углу стола. Он убрал футляр на землю и попытался представить между ними шкаф, но Овелис сказала, что проход тогда был с другой стороны. Нарев посмотрел туда, куда она указала. Там тоже была стена; прежде чем сверять её рассказ с двором, требовалось узнать, что здесь осталось от того времени.
«И сказал, что он обмерщик?»
«У него был пенал для реек. Он сперва поставил его у прохода, а когда начали выносить доски, отнёс к стене».
«Вы видели рейки?»
«Пенал я видела».
Нарев положил карандаш. По крайней мере, профессию она не слышала от самого человека. Пенал мог принадлежать работнику другого рода, его могли попросить подержать, в нём вообще могло быть что угодно. Но имя она тоже услышала; нельзя было просто убрать его из рассказа, потому что без имени рассказ становился удобнее.
«Как он выглядел?»
«Молодой. Без шапки. Волосы короткие».
Керету тогда был тридцать один год. Так можно было описать и его, и многих людей на сухой стороне Наревова участка.
«Что-нибудь ещё?»
Овелис покачала головой.
«Вы сорок лет помните человека, который придержал дверь?»
Она перестала подбирать проволоку к следующей катушке.
«Я помню, как держала шкаф. Если вам про это не нужно, не записывайте».
Нарев посмотрел на лист. Шкаф уже был записан. Рядом стояло «Керет» и стрелка к проходу. Получалось, что он сам только что назвал отцом человека из её воспоминания, хотя пришёл объяснить, что это другой. Он зачеркнул имя и написал выше: «назвался Керетом».
Овелис следила за карандашом.
«Я не говорю, что вы придумали».
«Я этого и не спрашивала».
Он спросил, откуда она знала, что пенал принадлежал именно этому человеку, и услышал, что тот принёс его с собой. Спросил, уходили ли они вместе с работниками. Овелис не видела, как он ушёл. Назвать кого-нибудь из работников она сейчас не могла. Он дошёл до конца приготовленного листа и обнаружил, что чистого места, оставленного утром для ответа о подписи, хватило только на её «не помню», а всё остальное было про отца.