Антон Абрамов – Красная лампа (страница 2)

Лера закрыла рот ладонью, и на её запястье звякнул тонкий браслет, а Роман стоял неподвижно, взгляд его застыл между колонками и пультом, там, где прошлое внезапно получило акустическую форму.

Голос на плёнке, чуть сиплый от дешёвого микрофона и ночного воздуха, произнёс с улыбкой, которую можно было услышать:

— Рома, только не выключай красную лампу; когда она горит, люди говорят правду.

После этих слов лента продолжала шуршать, оставляя чувство, что там, в тёмной глубине записи, кто-то собирается сделать следующий вдох, и Роман впервые за вечер потерял привычку смотреть свысока, когда из старой плёнки вышел голос Майи Рудаковой, девушки, которую они успели похоронить в разговорах без могилы, и вместе с ним в студию вошёл давний запах дыма.

Глава вторая — «Первая страница»

Шорох ленты оборвался долгим провалом, и в студии наступила такая глухая пауза, что каждый услышал собственное дыхание в наушниках, хотя чашки ещё висели на шеях, а микрофоны ждали голосов с терпением старых свидетелей, давно привыкших к человеческой лжи.

— Тимур, убери это из колонок, пока я сам не выдернул половину твоего хозяйства из стены, — распорядился Роман, однако привычная властность в нём уже дала трещину, сквозь которую проступала неуверенность человека, внезапно узнавшего в темноте имя, похороненное для него вместе с чужой судьбой.

Тимур склонился над пультом, увёл мониторинг вниз, проверил входы, затем долго смотрел на экран, где бегущие индикаторы показывали тишину, хотя красная лампа над стеклом продолжала подрагивать, меняя яркость с едва заметным сердечным ритмом.

— Сигнал в панели не отображается; лента шла через старый внутренний тракт, который в этой версии системы вообще должен быть отключён, — откликнулся он и снял одну чашку наушников, словно звук мог остаться внутри пластика и продолжить шептать там без проводов.

Лера провела ладонью по горлу, поправила цепочку, зацепившуюся за ворот свитера, и попыталась улыбнуться Нике, но улыбка вышла служебной, той самой, которую актёры носят на лице после провального дубля, когда режиссёр ещё молчит, а приговор уже понятен всем присутствующим.

— Я согласилась на ночную запись, а не на встречу выпускников с участием мёртвых девушек и старой аппаратуры, поэтому кто-нибудь сейчас обязан объяснить мне, где заканчивается рекламная задумка и начинается уголовное дело.

— Уголовное дело начинается там, где сценаристка приносит в студию чужие голоса и решает проверить, насколько взрослые люди любят театральные ловушки, — Роман повернулся к Нике, и каждый слог он бросал так, словно хотел прибить её к стене вместе с белой папкой.

Ника держала папку обеими руками, не прижимая к себе и не отдавая, а её лицо в красном свете казалось лишённым обычной живости, какая появляется у человека в разговоре; она смотрела на Романа открыто, с тем страшным спокойствием, которое раздражает сильнее крика.

— Я принесла то, что лежало в пакете с договором; если вы считаете, что автор этих страниц находится среди нас, придётся читать дальше, потому что пока текст знает больше любого живого объяснения.

Роман резко потянулся к папке, но на этот раз она сама положила её на стол между микрофонами, раскрыла на первой странице и развернула к нему так бережно, словно передавала не бумагу, а хрупкую улику, найденную среди пепла.

На странице, сразу под первой фразой, стояла ремарка, напечатанная мелким шрифтом: “Роман Кадин делает вид, что злится на дешёвую провокацию, Лера Градова смеётся слишком громко, Тимур Седых прячет левую руку под край пульта, Ника Орлова ждёт, когда они сами захотят открыть следующую страницу”.

Тимур медленно убрал левую руку из-под пульта, и этот жест оказался выразительнее любого признания, потому что до ремарки на него обращал внимание лишь автор, способный видеть комнату изнутри, со всех сторон и сразу.

Лера отступила от стекла и сжала край пледа на груди.

— Это написано заранее или сейчас печатается где-то по камере, Рома, потому что мне очень хочется поверить в банальную слежку, пока всё не стало хуже?

Роман оглядел углы, вентиляционную решётку, верхний карниз стеклянной перегородки, затем, не найдя предмета, который можно было бы сорвать и бросить на пол, ударил ладонью по столу.

— В старых студиях камеры ставят в переговорных и коридорах, а не в глухой записи, где каждый лишний прибор портит фон; эту дрянь мог написать человек, который находится в помещении, и я очень скоро узнаю, чья рука держала ручку.

— Тогда начните с себя, Роман, потому что вторая ремарка касается вас и ждёт вашего голоса, — Ника перелистнула страницу и не повысила тона, хотя он шагнул ближе.

Он выхватил лист, пробежал глазами строки, и в лице его мелькнуло то выражение, которое появляется у людей перед внезапным падением: тело ещё стоит, а внутренний слух уже услышал удар.

— Читайте, Роман, — попросила Ника, и просьба прозвучала суровее приказа.

— Я не участвую в самодеятельности подвала, — отрезал он, однако пальцы, державшие лист, выдали его раньше, чем голос, потому что бумага заметно дрожала.

Тимур приблизился к двери и снова приложил ладонь к металлической ручке, затем к панели рядом с косяком, где холодный пластик мигал зелёным огоньком, храня внутри себя чужое решение.

— Контур держит замок, и если питание сорвать, створка останется в аварийной блокировке до внешнего доступа; короткий путь сейчас выглядит хуже длинного.

— Значит, длинный путь у нас один, — Лера глянула на папку, затем на красный глаз лампы над кабиной. — Надо делать то, что просит этот чёртов лист, и надеяться, что у него есть финальная страница с выходом.

Роман повернулся к ней с изумлением, в котором возмущение смешалось с обидой, как если бы актриса переметнулась на сторону реквизита.

— Ты предлагаешь играть по правилам человека, который запер нас в подвале и включил голос Майи?

Лера ответила после долгого вдоха, стараясь удержать подбородок, но подбородок дрогнул и выдал её за несколько секунд до слов.

— Я предлагаю выбрать способ, где мы остаёмся в комнате с микрофонами, а не с твоей яростью и сломанной проводкой; мне хватило одного пожара в этом здании, Роман.

После этой фразы воздух переменился, потому что Лера произнесла больше, чем собиралась, и поняла это сама; Тимур перевёл взгляд на неё, Роман сжал зубы, а Ника опустила глаза к странице, позволяя тишине забрать у актрисы остатки случайной бравады.

— Значит, вы помните пожар лучше, чем позволяли нам думать, — произнесла Ника, и в её голосе появилась внимательность человека, открывшего первый замок.

— Все помнят громкие истории, особенно когда потом каждый второй журналист делает из них проклятие места, — Лера подняла плечи, но голос её стал ниже, и в нём появилась хрипота. — Я была моложе, глупее и работала в десятках таких подвалов, так что давайте обойдёмся без гипноза воспоминаниями.

Ника провела пальцем по краю листа и повернула папку так, чтобы текст видел каждый.

— “Сцена первая: чтение, где четверо садятся к микрофонам, потому что дверь закрыта, а страху нужен голос, чтобы стать признанием”.

Роман рассмеялся коротко и сухо, но смех сразу обернулся кашлем; он взял наушники, сел перед центральным микрофоном и поднял ладонь с видом человека, который соглашается на унижение лишь ради того, чтобы потом записать счёт.

— Хорошо, читаем эту мерзость, а после выхода я найду автора, владельца здания, техника, юриста и каждого посредника между ними; поверьте, ночь станет дорогой для всех, кто решил развлечься моей биографией.

Тимур вернулся к пульту, опустил фейдеры, затем включил четыре канала записи, хотя красная лампа уже горела без его разрешения; он назвал их имена по порядку, и каждому имени на экране откликнулась тонкая зелёная полоска, вздрагивающая от дыхания.

Ника заняла место у крайнего микрофона, Лера села напротив стекла, Роман расположился в центре, словно даже в ловушке требовал для себя главную ось, а Тимур остался между техникой и людьми, отделённый пультом, за которым любой звук становился видимым.

Первая страница оказалась нынешней ночью, расписанной с жестокой внимательностью: дождь по вентиляционной шахте, мокрый след от Лериного зонта, Романова фраза о двадцати страницах до рассвета, Тимуров блокнот под локтем и пауза Ники перед тем, как она прочла строку о троих вышедших.

Лера, слушая, всё сильнее втягивала голову в плечи, потому что узнавать собственное поведение в чужом тексте куда неприятнее, чем видеть себя на экране; бумага забирала у неё право назвать страх случайностью, а нервный смех — способом держаться.

— Это наблюдение, — выговорил Роман, опираясь на каждое слово, как на поручень. — Кто-то видел нас сегодня, писал параллельно, отправлял листы на принтер или подложил их в папку через ассистента.

— Версия с ассистентом удобна, но после входа в ночной режим здание перешло на закрытый доступ, а принтер отрезан от сети, — напомнил Тимур, глядя на индикацию канала, где лампа входящего сигнала то вспыхивала, то погасала от слабого шороха бумаги.

— Техника любит предавать тех, кто слишком ей верит, — Роман наклонился к микрофону и прочитал свою реплику со злой насмешкой, превращая навязанный текст в оружие против его автора. — “Я не собираюсь обсуждать дешёвый перформанс, пока у меня украли смену и закрыли дверь”.