Антон Абрамов – Красная лампа (страница 1)

Красная лампа

Акт I. Студия закрывается

Глава первая — «Красная лампа»

Красная лампа зажглась раньше, чем Роман Кадин успел дать команду, и её багровое стекло, мутное от старой пыли, сразу вобрало в себя весь подвал: четыре микрофона на чёрных стойках, тяжёлые наушники, стол с потёртой кромкой, стеклянную стену кабины и лица людей, собравшихся ради ночной записи, которую каждый из них мысленно называл работой на одну смену.

— Кто запустил запись, если я ещё не дал команду? — Роман не повернул головы к пульту, но в голосе его уже проступил тот сухой нажим, которым он любил возвращать чужие руки на нужные ему места.

Тимур Седых сидел за консолью с поднятыми ладонями, худой, тёмный, с усталым лицом человека, привыкшего слушать раньше, чем отвечать; перед ним мерцали экраны, лежали два патч-корда, раскрытый ноутбук и маленький блокнот с пометками, который он прикрывал локтем всякий раз, когда Роман слишком резко проходил мимо.

— Мои руки видишь сам, Роман; до мастера я ещё не дотронулся, входы висят в проверке, исходящий канал закрыт, — отозвался он и, в подтверждение собственных слов, медленно убрал пальцы от фейдеров.

Лера Градова, успевшая снять мокрый плащ и набросить на плечи студийный плед, хмыкнула слишком звонко для помещения, где всякий звук получал собственную тень.

— Если это способ разбудить актёров после полуночи, он чудесен; я, правда, предпочла бы кофе, а не похоронный фонарь над дверью.

Роман перевёл взгляд на неё, и шутка увяла, оставив в воздухе тонкий запах дешёвого табака, духов и дождевой воды, которая капала с зонтов в железную подставку у входа.

Ника Орлова стояла чуть в стороне от стола, наушники касались её шеи холодными чашками, а внезапный свет она встретила без раздражения и без смеха; в руках у неё лежала тонкая белая папка, принесённая вместе с договором, и на гладкой обложке уже проступала та пустота, которая тревожит сильнее любого заголовка.

Студия занимала нижний этаж бывшего Дома связи, построенного в те годы, когда здания ещё умели хранить в себе тяжесть чужих разговоров; наверху давно располагались офисы, витрины и кафе с поздними завтраками, а здесь, под мокрым асфальтом и трамвайным гулом, остались коридоры с низкими потолками, серые двери без табличек, запах старого войлока и тишина, плотная, как закрытая ладонь.

Роман выбрал это место для пилота с видом человека, способного купить чужое прошлое вместе с арендой, хотя, переступив порог, он задержал дыхание на миг дольше обычного, а затем сразу стал громким, придирчивым, хозяйским, как человек, который шумом пытался заслонить память.

— Мы пишем двадцать страниц, получаем чистый дубль и расходимся до рассвета; личные истерики, театральные паузы и авторские загадки оставляем тем, кто получает деньги за страдание, — бросил он, обращаясь ко всем и одновременно в пустоту.

У входа стоял металлический бокс для телефонов, похожий на реквизит из арсенала городских квестов; условие было прописано в договоре под сухим названием “режим акустической изоляции”, и каждый опустил туда свой аппарат, чтобы ночь принадлежала только голосам, микрофонам и бумаге.

Лера ещё перед началом поинтересовалась, входят ли в гонорар похищение личности, обед с маньяком и компенсация за испорченный маникюр, но смех её тогда звучал легче, чем теперь, когда за стеклом кабины дрожал красный свет.

Тимур потянулся к монитору, провёл пальцем по тачпаду и нахмурился так сдержанно, что это могло бы сойти за обычную рабочую сосредоточенность, если бы в его взгляде не мелькнула короткая, глухая тревога.

— Что у тебя на экране, Тимур, раз ты смотришь на него с выражением патологоанатома перед свежим сюрпризом? — Роман подошёл к пульту и навис над ним с той бесцеремонностью, с какой режиссёры нависают над чужими клавиатурами, уверенные, что техника должна подчиняться их голосу.

— Команда пришла из внутренней цепи, не с моего ноутбука; питание лампы отделено от основного трека, а на дорожке пока пусто, — ответил Тимур, после чего повернул ручку мониторинга и прислушался к наушникам, прижимая одну чашку к уху.

Ника наконец раскрыла папку, и бумага издала сухой звук, слишком громкий для комнаты, где даже дыхание стремилось стать уликой.

На первой странице были напечатаны четыре имени: Ника Орлова, Лера Градова, Роман Кадин, Тимур Седых; ниже, с большим отступом и без указания автора, начиналась реплика, от которой у Леры на лице исчезла вся её городская, привычная к кастингам и ночным барам бравада.

— Что там у нас, Ника, раз вы держите этот реквизит так, как держат вещь тяжелее всей смены? — Роман вытянул руку к папке, но она отступила на половину шага с холодной осторожностью, где любое движение сразу делалось чужим.

Ника прочитала вслух, и голос её лёг в микрофон мягко, без нажима, зато каждое слово удержалось в воздухе дольше, чем ему полагалось:

— В этой комнате вас четверо, хотя десять лет назад трое вышли через эту дверь, а четвёртую оставили за стеклом.

Дождь за стеной зашумел сильнее, хотя стены подвала едва пропускали улицу; где-то вверху с металлическим визгом прошёл трамвай, и от этого далёкого звука стекло кабины дрогнуло, а в его глубине шевельнулась другая ночь.

Лера посмотрела на Романа, затем на Тимура, затем на закрытую дверь в коридор, возле которой красовалась зелёная кнопка аварийного выхода; ещё минуту назад эта кнопка выглядела канцелярской деталью, а теперь обрела значение предмета, о котором стараются не думать слишком рано.

— Вы оба сговорились заранее, чтобы я выглядела идиоткой ещё до первой реплики? — её улыбка снова попыталась подняться на лицо и тут же сорвалась, оставив губы сухими и бледными. — Или это новая мода: сначала пугать актрису, потом просить у неё естественный страх в голосе?

Роман рванул папку из рук Ники, перелистнул страницу, затем вторую, пробежал глазами несколько строк и швырнул листы на стол так, что один из микрофонов качнулся на стойке.

— Прекращаем балаган, открываем дверь, поднимаемся наверх и выясняем, кто решил сорвать мне запись; Ника, если это ваша правка, вы выбрали худший способ познакомиться с продюсером.

Ника ответила после длинной паузы, и эта задержка задела его сильнее возражения.

— Я получила тот же пакет, что и вы, Роман; договор, расписание, сцены для ночной записи, список ролей и отдельное предупреждение о закрытом режиме.

— Предупреждение о закрытом режиме я писал сам, — процедил он, и в комнате впервые сквозь раздражение проступил страх, замаскированный под власть.

Тимур поднялся из-за пульта и подошёл к двери, стараясь держаться спокойно, хотя его плечи уже стали выше и жёстче; он нажал зелёную кнопку, затем потянул ручку, и створка удержала его рывок с глухим внутренним щелчком, похожим на ответ старого замка.

— Электромагнит держит створку, а система перешла в ночной контур, который с пульта уже не снимается, — произнёс он, глядя на узкую щель между дверью и рамой.

— Значит, сними этот контур вручную, пока у нас здесь не начался провинциальный цирк с заложниками, — Роман подошёл вплотную, отстраняя Тимура бедром, и сам ударил ладонью по кнопке. — Ты здесь за это получаешь деньги.

— Нужен доступ к серверной стойке за стеной, а панель управления сейчас не принимает локальный пароль.

— Чей пароль она сейчас примет, Тимур, если твой ей больше не подходит?

Тимур медленно обернулся к пульту, и красная лампа, отражённая в его зрачках, превратила взгляд в две маленькие раны.

— Именно это я сейчас и пытаюсь понять, Роман.

Ника листала папку дальше, и с каждой страницей комната становилась теснее, хотя стены оставались на своих местах; строки походили на протокол чужого суда, где вместо имён свидетелей стояли роли, а вместо дат — таймкоды.

Роман склонился над листами, выискивая подпись, логотип, водяной знак, любую мелочь, которую можно было бы превратить в обвинение против живого человека; Лера отошла к стеклу кабины и провела пальцами по раме, где под свежей краской угадывались старые подпалины.

— Здесь была другая дверь, и её заменили после ремонта, когда всем уже надоело вспоминать пожар, — вымолвила она, обращаясь скорее к собственному отражению, чем к остальным.

Ника подняла глаза и повернулась к ней с такой внимательностью, от которой даже случайная фраза получала вес признания.

— Вы слишком уверенно говорите о ремонте, Лера; вы хорошо помните именно это место?

Лера убрала руку от стекла с отдёрнутой от жара поспешностью.

— Я помню много студий, Ника; актёры, представьте себе, иногда работают.

Роман захлопнул папку, но белая обложка не подчинилась жесту и раскрылась снова, как вещь с проснувшимся внутри механизмом; в тот же миг из колонок донёсся сухой щелчок, за ним второй, затем шорох магнитной ленты, узнаваемый даже теми, кто родился после её ухода из обихода.

Тимур замер у пульта, одна рука зависла над регулятором громкости, однако он оставил звук на месте, ведь любой поспешный жест сейчас выглядел бы признанием.

Сначала в динамиках было только шипение, густое, зернистое, с лёгким провалом на низких частотах; затем сквозь него проступил девичий смех, молодой, усталый, живой, обидно живой для подвала, где даже красный свет напоминал о больничной лампе над операционным столом.