Антон Абрамов – Грехоедка (страница 16)
— Как человек, которому открывают.
Дай закрывает дверную книгу.
— Где записи Олуэн?
— Ты должен знать.
— Я знал, где лежали при жизни. После смерти вещи двигали.
— Кто?
— Гвен перенесла лекарства. Мейри доставала одежду. Я взял похоронные бумаги и деньги у двери. Хауэлл был в спальне до дежурного врача.
Он перечисляет действия без попытки уменьшить собственную часть.
— В какой комнате Олуэн вела записи?
— В передней, если люди приходили днём. Ночью — на кухне. Старые тетради держала наверху, новые возле кресла.
Я смотрю на кресло у полки. На сиденье кардиган, под ним ничего не видно.
Дай снимает одежду и кладёт на соседний стул. Под продавленной подушкой лежит плоский ключ на синей нитке. Он открывает нижнюю дверцу книжного шкафа.
Внутри тетради.
Не одна стопка, а несколько рядов, поставленных корешками наружу. Серые занимают верхнюю полку; ниже стоят школьные в клетку и линейку, между ними узкие записные книжки с резинками. У края лежат конверты, пришитые к картону, и коробка из-под аптечных пластырей.
Дай не касается содержимого.
— Она показывала тебе?
— Иногда просила принести определённую. Называла год и цвет.
— Ты читал?
— Нет.
— Ни одной страницы?
— Видел открытые. Не читал.
— Разница удобная.
Он принимает замечание.
— Я доставал то, что она называла. Возвращал туда, куда указывала.
Я фотографирую шкаф до извлечения первой тетради. Дай держит дверцу, пока телефон снимает общий вид и каждый ряд. На внутренней стороне дерева карандашом поставлены годы; рядом с двумя датами есть короткие насечки.
— Насечки твои?
— Олуэн.
— Значение знаешь?
— Нет.
— Ты никогда не спрашивал?
— Спрашивал о вещах, которые требовались для работы.
— А это?
— Было её.
Он отходит к гробу, проверяет температуру в комнате и приоткрывает окно на ширину двух пальцев. В его движениях нет интереса к тетрадям. Либо он умеет его скрывать лучше всех в доме.
Я вынимаю верхнюю серую тетрадь вместе с подставкой. Корешок подписан: 1998–2003. На обложке след от круглого предмета и два отверстия у нижнего угла. Следующая тетрадь охватывает 2003–2009 годы. В третьей даты нет; только буква О, написанная чернилами.
— Какая была последней?
Дай смотрит из передней.
— Серая с тканью на корешке. Лежала возле кресла.
Я нахожу её в глубине полки. На обложке приклеен кусок тёмной ткани; края обрезаны ножницами, на одном осталась нитка. Между страницами вставлены бумажные полоски разных размеров.
— Это всё надо описать, — произношу я.
— Поэтому принёс дверную книгу. Люди начнут приходить к десяти. Записи лучше убрать до них.
— Почему люди придут?
— Олуэн умерла. Они захотят увидеть, что осталось.
— Дом не открыт.
— Им это неизвестно.
Он забирает куртку.
— Вернусь к гробу в полдень. Если начнёшь трогать тетради, снимай состояние до рук.
— Уже делаю.
— И не развязывай ничего.
— Чего именно?
— Увидишь — поймёшь.
Ответ не объясняет, но предупреждение записываю вместе со временем.
Дай уходит. Через окно вижу, как он заносит дверную книгу в фургон и укладывает на пассажирское сиденье, завернув в серую ткань. Конверты остаются у меня; их он не забрал, потому что Олуэн ещё не похоронена и решение о деньгах формально принадлежит дому.
Ффион приезжает через двадцать минут, хотя её смена начинается после обеда. Входит с бумажным пакетом еды, прозрачными файлами и рулоном малярной ленты.
— Я купила то, чего у нормальных людей дома нет, — сообщает она. — Перчатки, наклейки и зарядный кабель длиной в три метра. Еда тоже есть, но она проигрывает канцелярии.
Она замечает открытый шкаф.
— Нашли?
— Дай показал.
— Сам не полез?
— Нет.
— Это тревожнее, чем если бы полез.
Ффион ставит пакет на кухонный стол, проверяет прозрачные пакеты с монетой и салфеткой, читает мою запись о новых конвертах. Лишь после этого снимает куртку.
— Спала?
— Лежала.
— Ела?