Антон Абрамов – Частота мертвых (страница 9)

Холодильник в кухне опять запустил компрессор, вода в трубах протянулась по стояку тонким металлическим хрипом, за стеной у соседей загремела крышка мусорного ведра, во дворе хлопнула дверца машины, но каждый звук доходил до неё через внутренний фильтр, и Майя чувствовала, как слух, подчинявшийся ей годами, начинает работать против неё, выбирая из общего слоя не важное, а опасное. В этом состоянии человек быстро становится не специалистом, а добычей собственной нервной системы, и именно поэтому она заставила себя действовать по процедуре, не оставляя страху пространства для свободного толкования.

Она положила телефон на стол, не прослушивая получившийся файл, открыла новый пакет для улик из набора, который всегда держала дома после одной давней командировки, вложила в него устройство, закрыла клапан, подписала время, место и обстоятельства записи, затем сфотографировала приёмник с четырёх сторон, отдельно сняла перебитый шнур, пустой батарейный отсек, положение ручек и шкалу, где стрелка стояла в коротковолновом диапазоне, после чего села прямо на пол, чтобы не упасть от внезапного прилива слабости.

Перед ней находился старый отцовский приёмник, вещь с семейной историей, но без электрической жизни; он много лет лежал в шкафу, перетянутый пыльным пледом, и Майя успела привыкнуть к мысли, что вся опасность этого предмета заключена в памяти, а память, в отличие от аппаратуры, можно держать закрытой, если не открывать нужные дверцы. Теперь приёмник выглядел чужим, и эта чуждость заключалась не в мистическом свечении, которое уже погасло, а в спокойной неподвижности корпуса, пережившего собственное невозможное действие и снова притворившегося сломанной вещью.

Она протянула руку к задней крышке и почти коснулась винта, когда остановилась.

В квартире никого, кроме неё, не было, однако в тот миг она с болезненной ясностью поняла, что первое нарушение процедуры уже случилось: она осталась с источником записи одна, после непосредственного обращения к ней по старому неизвестному коду, и теперь любое самостоятельное вскрытие превратит вещественное доказательство в её личное переживание, которое потом можно будет списать на усталость, детские диагнозы, наследственную склонность к слуховым расстройствам, материнские бредовые страхи или на тот удобный для всех набор объяснений, которым живых людей медленно выдавливают из собственных свидетельств.

Майя набрала Сёмина.

Он ответил после второго гудка, причём на заднем фоне сразу послышался подъездный сквозняк, шаги по плитке и чужой голос, спрашивающий о понятых.

— Вы уже в лаборатории? — спросил он, не тратя времени на приветствие.

— Я дома, и у меня появился второй источник, связанный с тем же обозначением.

После этого она коротко, с предельной сухостью, описала приёмник, отсутствие питания, сделанную запись и фразу, произнесённую голосом, который по тембру совпадал с ночным эфиром, хотя в её квартире не было оборудования, способного принимать коротковолновый сигнал в таком виде. Сёмин молчал всё время её рассказа, и это молчание отличалось от недоверия; он слушал так, как слушают человека, чьи слова могут стать либо основанием для срочного обыска, либо первой строкой в медицинской справке, поэтому каждое уточнение после паузы оказалось не эмоциональным, а рабочим.

— Вы отвечали голосу?

— Я остановила запись после фразы и не вступала в контакт, если вас интересует именно это.

— Приёмник сейчас включён?

— Он не может быть включён в обычном смысле, потому что у него нет питания, но после фразы шкала погасла, жужжание прекратилось, корпус холодный.

— До прибытия группы не трогайте его и не оставайтесь рядом, если услышите продолжение, потому что я не хочу, чтобы единственный специалист, понимающий запись Круглова, стал второй жертвой по той же схеме.

— Единственный специалист — слишком широкое определение, а вторая жертва пока не доказана, — сказала Майя, но сама услышала, что спорит не с ним, а с тем словом, которое он выбрал. — Присылайте группу, я буду ждать в кухне и подготовлю опись.

— Я приеду сам, потому что после слова «М-семнадцать» ваш статус в деле меняется, и разговор о конфликте интересов придётся провести раньше, чем нам обоим хотелось.

Майя закончила звонок, выключила в прихожей свет и перешла в кухню, оставив дверь открытой, чтобы видеть край шкафа с приёмником. Ожидание следственной группы заняло меньше двадцати минут, однако за это время утро успело окончательно посереть за окном, снег на подоконнике просел рыхлой коркой, а городские звуки усилились до дневного уровня, при котором человеческое ухо обычно отдыхает в общей смеси. Она не отдыхала. Напротив, каждый глухой удар входной двери в подъезде, каждый лифтовый щелчок и каждое движение воды в стояке словно проверяли её на готовность услышать обращение там, где его быть не должно.

Сёмин приехал не один. С ним были криминалист с переносным набором, техник-радиоинженер из ведомственного отдела и молодой оперативник, который, увидев Майю на кухне с подписанным пакетом для телефона, смотрел на неё уже не как на эксперта, а как на человека, успевшего занять неудобное промежуточное положение между свидетелем и уликой.

Приёмник осматривали долго, скучно, внимательно, и от этой скуки Майе стало легче, потому что любое чудо, попавшее под объективы, перчатки и пронумерованные бирки, утрачивало часть власти. Техник проверил шнур, вскрыл заднюю крышку при ней и Сёмине, показал окисленный батарейный отсек, старые платы, отсутствующий блок питания, динамик с растрескавшейся мембраной, потрёпанные провода, несколько заводских деталей, которые давно следовало заменить, и обмотанную потемневшей изолентой катушку возле входного контура. Внутри корпуса нашлось немного пыли, кусочек высохшей резины, три мёртвых жучка и сложенная вдвое бумажная полоска, застрявшая между стенкой и монтажной планкой.

Криминалист вытащил её пинцетом и развернул под камерой.

На полоске был напечатан фрагмент технической таблицы, почти полностью стёртый влагой, но в нижнем углу сохранялись две буквы и число: «Р-17». Ни даты, ни фамилии, ни названия учреждения там не было, и всё же Майя почувствовала, как это маленькое обозначение ударило по памяти, потому что в ночной записи Круглова уже фигурировала другая пара букв и другая цифра, слишком похожая по построению, чтобы с лёгкостью отнести совпадение к семейной случайности.

Сёмин заметил её реакцию, ничего не спросил при посторонних, а когда приёмник упаковали и вынесли в подъезд, задержался у кухонного стола, глядя на телефон в пакете.

— Расскажите мне про вашего отца, — сказал он.

— Это не вопрос к первой сцене осмотра, следователь Сёмин.

— Тогда расскажите про детский код М-семнадцать, который за ночь появился в сообщениях мёртвого, в голосе из вашего семейного приёмника и, возможно, в старой маркировке, связанной с тем же буквенно-цифровым типом.

— Я не знаю, что означает этот код.

— Вы не знаете или не хотите говорить до тех пор, пока не поймёте, какое место занимаете в деле?

Майя посмотрела на него, и несколько секунд между ними держалось напряжение, которое легко могло перейти в открытый конфликт, но утро, мёртвый Круглов, отцовский приёмник в пакете для улик и ночной голос сделали конфликт роскошью, доступной людям с более безопасной жизнью.

— В детстве у меня были слуховые проблемы, — сказала она наконец. — Врачи называли это гиперакузией, сенсорной перегрузкой, мигренозными реакциями, иногда писали более неприятные формулировки. Мать считала, что я слышу вещи, которые должны проходить мимо людей. Отец работал связистом, потом исчез, когда мне было одиннадцать, а после его исчезновения мать стала прятать радио, заклеивать розетки и выбрасывать игрушки со звуком. Это всё, что я могу сказать сейчас, не превращая личную историю в набор догадок.

— Вы понимаете, что я всё равно подниму ваши медицинские документы и материалы по исчезновению отца?

— Если вы сделаете это через постановление и не станете обсуждать мои детские диагнозы с каждым дежурным оперативником, я помогу вам быстрее, чем архивные базы.

Сёмин принял это без видимого раздражения и взял со стола пакет с телефоном.

— Запись с домашнего инцидента прослушаем в центре вместе с эфиром Круглова, а до этого я хочу, чтобы вы присутствовали на предварительном осмотре тела. Судмедэксперт уже нашла в ушах не бытовой воск, и это даёт нам первый земной предмет в ночной истории.

Она взяла пальто, сумку с оборудованием и вышла вместе с ним, на пороге невольно оглянувшись на прихожую, где пустое место в шкафу, оставленное приёмником, казалось темнее окружающих полок. С детства ей говорили, что вещи не имеют намерений, и Майя, став взрослой, охотно приняла эту формулу, потому что мир предметов должен был оставаться устойчивым хотя бы в отличие от мира людей. Теперь, проходя мимо шкафа, она впервые за много лет подумала, что некоторые вещи просто дольше ждут своей функции.

Морг находился в низком ведомственном здании за серым забором, где зимой всегда пахло мокрым бетоном, формалином, табачным дымом из служебной курилки и дешёвыми дезинфицирующими средствами, старательно перебивающими то, что перебить нельзя. День уже начался, но в коридорах сохранялась ночная усталость: сотрудники говорили негромко, двери открывались с экономным скрипом, по стенам тянулись старые кабельные короба, выкрашенные поверх пыли, и даже флуоресцентный свет висел над плиткой с таким бесстрастным постоянством, словно не зависел от времени суток.