Антон Абрамов – Частота мертвых (страница 11)

— Исходники законсервированы, копии сделаны, заголовки сверены, — сказал Константин, сразу переходя к делу. — У нас четыре независимых источника эфира с 4625, запись Круглова, видео с коридорной камеры, ваша домашняя запись, плюс диктофон, который пока не включали. По первой проверке детский голос в эфире совпадает по времени на всех источниках в пределах задержек распространения и записи, поэтому простая версия с локальной подменой отпадает почти сразу, если только кто-то не подменил файлы до их попадания к нескольким владельцам.

— А простая версия с сетевым розыгрышем? — спросил Сёмин.

— Для розыгрыша надо было знать, когда именно станция даст провал, или самому создать этот провал в источнике, а потом обеспечить совпадение на независимых приёмниках. Технически можно придумать сценарий, но он уже перестаёт быть розыгрышем и становится операцией.

Майя села за центральный пульт, открыла эфирную запись и несколько минут работала без разговоров, выравнивая источники по контрольным всплескам, вынося шумовые профили, отмечая фазовые особенности и отделяя материал, который позже можно будет включить в заключение, от всего, что пока годилось только для внутреннего понимания. Она чувствовала взгляд Сёмина, но он, к её облегчению, молчал, позволяя ей находиться в привычной роли: руки на клавиатуре, глаза на спектре, голос как физический объект, который можно рассмотреть с разных сторон.

Детская фраза сохранила странность и при многократной обработке.

На обычном прослушивании она звучала как речь ребёнка, усталого, осипшего, находящегося близко к микрофону. На уровне формант и дыхательных признаков возраст распадался: в одном слое слышались высокие детские резонансы, в другом — взрослые низкие призвуки, в третьем — шумы артикуляции, которые не принадлежали единственному голосовому тракту. Майя несколько раз меняла параметры анализа, опасаясь получить результат, навязанный собственным ожиданием, но картина удерживалась: фраза была собрана так, что на поверхности давала узнаваемого ребёнка, а в глубине содержала множество дыханий, согласованных по ритму, но различающихся по анатомии.

— Это синтез? — спросил Сёмин.

— Синтез возможен, однако тогда мы имеем дело с очень необычной моделью, которая имитирует не один голос, а группу микродвижений под одним голосом, причём делает это в диапазоне, почти незаметном для обычного слушателя, где демонстрационный эффект отсутствует.

— То есть преступник заложил сложность для вас?

— Либо преступник хотел, чтобы её заметил конкретный слушатель, либо сложность возникла не ради демонстрации.

Константин, стоявший за её плечом, осторожно вставил:

— Я поднял слой под фразой, как вы просили, и там есть синхронные вдохи, примерно от сорока до шестидесяти источников, хотя оценка очень грубая. Смешно другое: если считать их отдельными голосами, они не находятся в одной комнате по акустике; часть ближе, часть дальше, а некоторые как бы вообще без помещения, с сухим контуром, словно записаны в разных условиях, потом сведены и пропущены через один передатчик.

— Покажи.

На втором мониторе появилась визуализация нижнего слоя. Там не было привычной красоты спектрограмм, которые журналисты любят превращать в картинки, зато просматривалась дисциплина повторов: короткое общее втягивание воздуха перед словом «Майя», затем неровный спад после «Ветрова», затем почти незаметная волна перед вопросом. Майя попросила Константина разделить канал по участкам и включить только дыхательный слой на минимальной громкости через лабораторные мониторы.

Сёмин хотел что-то сказать, но она подняла руку.

— Двадцать секунд, низкий уровень, без наушников, с записью реакции помещения. Если начнёт болеть голова или появится желание ответить, вы выходите.

— Желание ответить дыханию будет сложно обосновать в рапорте, — сказал он.

— Тем лучше, потому что вы не будете пытаться казаться спокойным.

Они прослушали фрагмент через мониторы. Комната приняла звук без эха, сухо и неприятно; дыхания почти не было слышно, скорее оно присутствовало как изменение давления в груди, и Майя увидела, как Константин, не замечая этого, сделал вдох вместе с записью. Она сразу остановила воспроизведение.

— Вот поэтому дальше только визуально, — сказала она. — Ритм тянет дыхание слушателя за собой, а это уже не анализ, а участие.

Сёмин посмотрел на Константина, потом на неё.

— Вы это раньше встречали?

— В обычных делах — да, но в слабой форме. Некоторые записи паники, молитвенных групп, толпы на стадионе или истерического смеха могут синхронизировать дыхание, особенно если человек устал. Здесь та же биология, только использованная с болезненной аккуратностью.

Она почти произнесла «с намерением», но остановилась, потому что намерение требовало субъекта, а субъект был тем, за что следствие платит самую высокую цену.

После эфирных источников они открыли домашнюю запись Майи. Телефонный микрофон сохранил шум квартиры, далёкий гул холодильника, её дыхание, слабый скрип пола, затем жужжание, зарегистрированное гораздо чище, чем она ожидала от старого динамика и бытового микрофона. Когда прозвучала фраза «Ты стала слышать поздно, М-семнадцать», Константин снял очки и потёр переносицу; Сёмин ничего не сказал, но его блокнот, лежавший перед ним, остался закрытым, потому что некоторые вещи сперва нужно услышать как человек, а уже потом оформлять как следователь.

Майя сравнила домашний голос с эфирным.

Тембр совпадал по основным признакам, однако в квартире фраза звучала ближе и суше, в ней почти отсутствовали помехи передатчика, зато сохранялся тот же нижний слой дыханий, уже слабее, как если бы хор стоял далеко и позволял одному голосу подойти к решётке динамика. Самое неприятное обнаружилось в конце: после слова «М-семнадцать» телефон записал две секунды тишины, внутри которой автоматический шумодав аппарата попытался подавить некий низкий компонент и оставил на спектре небольшие ступенчатые провалы. Майя выключила шумоподавление в реконструкции, подняла исходный файл и увидела повторяющийся рисунок, похожий на тот, что Круглов обнаружил у себя в последнем проекте.

— Один источник или один алгоритм обработки, — сказал Константин, уже забыв испуг и возвращаясь к техническому азарту. — Домашний приёмник мог быть заражён передающим устройством, но я бы ждал другого шумового профиля. Здесь такое впечатление, что телефон записал не звук из динамика, а сигнал, который использовал динамик как повод появиться в комнате.

— Формулируй осторожнее, — сказала Майя.

— Формулирую для внутренней кухни, а не для суда. Для суда напишем, что источник акустического сигнала требует дополнительного исследования.

Сёмин открыл блокнот.

— Теперь я вынужден спросить о вашем номере М-семнадцать официально. Вы сказали, что в детстве проходили обследования, и я уже запросил первичные сведения по вашему медицинскому архиву. Ответ неполный, но там есть карточка из детского неврологического отделения, где ваша фамилия идёт рядом с пометкой «аудиосенсорная реакция на подпороговые паузы».

Майя медленно повернулась к нему.

— Сколько времени понадобилось вашему запросу, чтобы найти закрытую детскую карточку тридцатилетней давности?

— Слишком мало, и именно это мне не нравится. Система выдала ссылку не из медицинского архива, а из старой ведомственной папки, к которой у обычного врача доступа быть не могло. Там нет диагноза, только перечень обследований, фамилия матери, фамилия отца и код, который частично скрыт, но последние символы читаются как семнадцать.

— Вы собирались сказать мне это после того, как дадите послушать домашнюю запись?

— Я собирался сказать вам это тогда, когда станет ясно, что вы продолжаете работать как эксперт, а не как человек, пытающийся спрятаться от собственного дела.

Майя встала из-за пульта и отошла к глухой стене, где висел старый график калибровки микрофонов, давно ставший частью лабораторного интерьера. Ей хотелось злиться на Сёмина, потому что злость возвращала контроль, но она понимала, что он действует правильно, и от этого становилось хуже. Если её детская история действительно хранилась не там, где должны храниться медицинские записи, значит, мать боялась не только собственных голосов, а отец исчез не в семейную пустоту, а в систему, которая заранее знала, что однажды коротковолновой эфир произнесёт его дочери старый номер.

— В моих детских записях не было слова «пауза», — сказала она, не оборачиваясь. — По крайней мере, в тех выписках, которые мать оставила дома. Там были «слуховая лабильность», «аффективные реакции на низкочастотные раздражители», «возможная наследственная предрасположенность», всё это я читала много раз, когда училась и хотела доказать себе, что стала фоноскопистом из профессионального интереса, а не потому, что детство продолжало диктовать выбор. Слово «пауза» там отсутствовало.

— Тогда кто-то вёл вторую документацию.

— Или кто-то подделал её сейчас, чтобы привязать меня к делу.

— Подделка тоже требует знания деталей, которые у нас появились всего несколько часов назад.

Она вернулась к пульту и села, чувствуя, что разговор о ней становится частью расследования, как бы она ни сопротивлялась. В таких случаях помогает только работа, потому что работа не утешает и не обещает безопасности, зато даёт последовательность действий.