Антон Абрамов – Частота мертвых (страница 10)

Судмедэксперт Валентина Романова встретила их возле секционного зала с папкой в руках. Майя знала её по нескольким делам и ценила за редкое качество: Романова не украшала смерть метафорами, не прятала грубые факты за врачебной важностью и никогда не говорила больше, чем могла обосновать, что в практике следствия делало её почти драгоценным человеком.

— Ваш Круглов умер некрасиво, но без видимой чужой руки, — сказала она, открывая папку уже на ходу. — На теле нет травм, которые объясняли бы смерть; следов борьбы с другим человеком пока не вижу, ногти повреждены, но под ними материал со стены и, вероятно, частицы того вещества, которым он забивал уши. Сердце увеличено, давление у него действительно было, но я бы не стала списывать всё на бытовую кардиологию, потому что картина стресса у него такая, словно организм несколько суток жил в режиме предельного испуга.

— Ток, яд, газ? — спросил Сёмин.

— По быстрым пробам грубых ядов нет, угарного газа нет, признаков поражения током нет; окончательные анализы будут позже, но самое интересное находится не в крови, а в слуховом проходе.

Они вошли в зал, где Круглов лежал под холодным светом уже не в кресле своей студии, а на металлическом столе, лишённый комнатного контекста, домашней одежды, профессиональных предметов и той страшной почти интимной связи с числами на стене. В морге он стал телом мужчины сорока с небольшим лет, усталого, бледного, с восковыми остатками у ушей и мелкими царапинами на пальцах, но Майя всё равно видела перед собой человека, который ночью пытался одновременно закрыться от звука и записать его до конца.

Романова показала снимки слуховых проходов на планшете.

— Серое вещество вводилось вручную, очень плотно, несколькими слоями. Снаружи были отпечатки его пальцев, поэтому, если появится версия о насильственном запечатывании ушей, ей понадобится серьёзная поддержка. Барабанные перепонки целы, но в области внутреннего уха есть микрокровоизлияния, которые похожи на реакцию на резкий акустический или баротравматический фактор, хотя бытовая аппаратура в его студии, по предварительному осмотру, такой нагрузки дать не должна.

— Он мог умереть от инфразвука? — спросил Сёмин, и в самом вопросе слышалось нежелание пользоваться словом, давно избитым журналистами и конспирологами.

Романова убрала планшет.

— Если вам нужен телевизионный ответ, то все люди умирают от того, что какой-то орган перестаёт выполнять работу, а дальше сценарист называет удобную причину. Если вам нужен медицинский ответ, мне пока нечем подтвердить смертельное акустическое воздействие, зато я могу сказать, что человек перед смертью пережил тяжёлую автономную бурю: сердце, сосуды, дыхание, гормоны стресса, всё работало так, словно он находился в смертельной опасности, даже если опасность не оставила на теле обычных следов.

Майя подошла ближе к столу, внимательно глядя не на лицо, а на ушные раковины, где серый налёт уходил в неровные края, местами смешиваясь с кровью от ногтей.

— Вещество похоже на промышленный демпфер?

Романова кивнула и передала ей распечатку предварительного анализа.

— Наш материаловед сказал, что это смесь парафиновой основы, микрокристаллического воска, графитовой пыли, ферритового порошка и волокон старого акустического войлока. В быту такое не используют, в театральных или музыкальных студиях тоже редкость, потому что оно пачкает всё вокруг и неудобно в работе. По словам материаловеда, похожие самодельные составы встречались в экспериментальных акустических камерах, где нужно было гасить призвуки в соединениях, щелях и корпусах приборов.

— Старые лаборатории, — сказал Сёмин.

— Старые или очень бедные современные, если кто-то решил копировать метод по советскому справочнику, — ответила Романова. — Ещё там есть частицы земли, но не городской пыли; это влажный грунт с органикой, мы отправили на отдельный анализ. Объяснение может оказаться простым, если он сам взял смесь из какой-нибудь подвальной мастерской, однако мне не нравится, что земля попала внутрь восковых слоёв, а не только сверху.

Майя вспомнила наушники из пролога собственной семейной памяти, хотя, конечно, пролога у её жизни не было, были только рассказы матери, обрывки отцовских вещей и ночные кошмары с землёй, просыпающейся из динамика. Она удержала лицо спокойным, но Романова, обладавшая привычкой замечать кожную реакцию раньше слов, посмотрела на неё с едва заметным беспокойством.

— Вы давно не спали, Майя Александровна, — сказала она.

— Сейчас это профессиональное преимущество, потому что погибший тоже работал на недосыпе.

— Недосып редко даёт преимущество, он только позволяет человеку принять свою ошибку за озарение.

Сёмин записал что-то в блокнот и спросил о последнем, самом неприятном участке.

— Мог он нанести себе все действия сам, включая запись на стене, установку воска и работу с компьютером?

— На текущей стадии такая версия самая удобная, — ответила Романова. — Его пальцы в красителе, под ногтями частицы панели, отпечатки на маркере его собственные, уши он тоже мог закрыть сам, а умереть — после всего этого. Удобная версия не всегда верная, но начинать придётся с неё.

Майя задержалась у тела, когда Сёмин вышел в коридор для звонка. Лицо Круглова в холодном свете казалось старше, чем ночью в кресле, и она вдруг подумала, что за последние дни он прожил какую-то частную осаду, в которой враг находился не за дверью, а в любой возможности услышать. Люди, лишённые сна, быстро меняются: сначала у них портится настроение, затем распадается внимание, затем собственная квартира начинает подсказывать им связи, которых никто другой не видит. Это объяснение было достаточно сильным, чтобы держать дело на земле, но оно не объясняло детский голос в нескольких независимых записях, домашний приёмник без питания и обозначение М-17, которое пришло к ней сразу из трёх мест.

Романова тихо закрыла папку.

— Когда-то, лет двадцать назад, у нас был мужчина, который вскрыл себе ладони, потому что слышал, как под кожей разговаривает умершая жена. Он был болен, это подтверждалось всей клинической историей, и всё равно после него в квартире нашли магнитофонную кассету, где женский голос два часа повторял его имя, хотя аппарат стоял без кассеты и соседи показали, что слышали запись через стену. Потом выяснилось, что один сосед издевался над ним через вентиляцию, пользуясь старым диктофоном. Я рассказываю это не ради мистики, а ради осторожности: человек, находящийся в горе и недосыпе, уязвим для чужого голоса сильнее, чем для ножа.

— Вы думаете, Круглова довели?

— Я думаю, что смерть, похожая на саморазрушение, часто бывает самой удобной для того, кто умеет выбрать слабое место.

Эти слова оказались первым взрослым, земным мостом между тем, что Майя слышала, и тем, что могло быть расследовано. Смерть Круглова можно было встроить в преступление без признания нечеловеческого источника: кто-то нашёл радиолюбителя, внушил ему страх перед паузой в жужжании, прислал старую демпфирующую смесь, подкинул записи, манипулировал бессонницей, а затем оставил его организм добивать себя. Версия была жестокая, но возможная, и Майя почти ухватилась за неё, пока Сёмин не вернулся из коридора и не сказал, что предварительная проверка переписки дала первый результат.

— Пользователь «Оператор_6» заходил через цепочку адресов, но один ранний сеанс, недельной давности, прошёл без маскировки, либо человек ошибся, либо хотел, чтобы мы нашли след. Адрес принадлежит старому ведомственному узлу, сейчас формально списанному и переданному частной компании под складские помещения, но в реестре до девяностых там числился НИИ акустических измерений.

— Название? — спросила Майя.

— В старом справочнике оно проходит как лабораторный корпус номер три, без публичного названия; у айтишников в заявке на демонтаж серверного шкафа в скобках написано слово «Ухо».

Майя почувствовала, как это слово, найденное на диктофоне Круглова, на секунду изменило воздух коридора, хотя рядом всего лишь прокатилась тележка с чистыми простынями, а за дверью кто-то рассмеялся усталым санитарным смехом.

— Диктофон с маркировкой «ухо» уже привезли в центр? — спросила она.

— Привезли вместе с вашим телефоном и приёмником, поэтому сейчас мы едем слушать то, что, возможно, слушать не следует, но я надеюсь, вы сумеете сделать это безопаснее остальных.

В экспертном центре к этому времени началась обычная дневная жизнь, и она произвела на Майю почти болезненное впечатление своей деловитостью. По коридору шли сотрудники с папками, где-то спорили о баллистике, из открытого кабинета доносился запах растворителя, курьер в форменной куртке ругался с охраной из-за пропуска, и никто из этих людей не знал, что ночью неизвестный голос назвал фамилию эксперта в коротковолновом эфире, а мёртвый звукорежиссёр оставил стену с числами, как школьную доску для тех, кто придёт после него.

Лаборатория фоноскопии находилась в дальнем крыле, за двумя дверями, где оконные стёкла были заменены глухими панелями, а стены отделаны материалом, съедавшим лишние отражения. Константин уже ждал их у рабочего комплекса, окружённый мониторами, внешними накопителями, наушниками, кабелями и тремя стаканчиками остывшего кофе. Его ночная тревога сменилась тем возбуждением, которое иногда появляется у технических людей перед сложной аномалией; Майя не любила это состояние, потому что оно легко превращает чужую смерть в интересную задачу, но понимала, что сама много лет спасалась тем же механизмом.