Антон Абрамов – Частота мертвых (страница 5)

— Причина смерти?

— Пока говорят о сердечной остановке, но это с чужих слов, группа на месте ждёт специалиста по аудиооборудованию, а Сёмин из особо важных уже едет туда, потому что на стене нашли числа.

— Какие числа?

— Четыре тысячи шестьсот двадцать пять, тысяча пятьсот восемнадцать и ноль.

Она закрыла глаза, чувствуя, как после последней цифры в голове поднимается старый низкий гул, личный, давний, связанный с детской больницей, белыми коридорами, пальцами матери на плечах и голосом отца, повторявшим за дверью врачебного кабинета, что ребёнку надо просто меньше читать страшные книги. Отец исчез, когда Майе было одиннадцать, а мать потом много лет уверяла, что он ушёл не к другой женщине и не к новой семье, а туда, где люди слушают землю через железо, и однажды земля попросит его назвать дочь.

Майя открыла первый файл.

Сначала в наушниках возникло знакомое радиолюбителям жужжание, жёсткое, механическое, слегка загрязнённое сетевым шумом и искажениями приёма. В нём не было ничего романтического, никакой тайной красоты, только упорная служебная пульсация, которую можно было изучать как технический маркер, а можно было слушать слишком долго и постепенно начинать ненавидеть. Она снизила громкость, включила спектральный просмотр, отметила уровень компрессии, фоновые всплески, признаки ретрансляции, затем передвинула курсор к провалу, где маркер оборвался.

В динамиках появилась пауза, и Майя почти физически ощутила, как всё тело потянулось к ней.

Пауза длилась меньше четырёх секунд, но в этих секундах, под пределом обычного слуха, что-то шевелилось; не слово, не шаг, не вздох, скорее изменение плотности воздуха, тончайшее нарушение, с которым опытный эксперт встречался на записях из подвалов, лифтовых шахт и маленьких помещений без вентиляции, когда человек ещё молчит, но запись уже содержит его присутствие.

Потом ребёнок произнёс:

— Майя Ветрова. Ты снова слышишь меня?

Фраза закончилась, и жужжание вернулось.

Майя сняла наушники не сразу, потому что в последнем слоге, в мягком переходе между «меня» и первой вспышкой маркера, ей почудилось ещё одно движение, почти скрытое под восстановленным сигналом. Она ненавидела слово «почудилось», это слово принадлежало беспомощным свидетелям, плохим протоколам и врачам, списывающим всё неудобное в женскую нервозность, поэтому она снова надела наушники, вернулась на несколько секунд назад и прослушала фрагмент дважды, на этот раз отключив всё выше четырёх килогерц и подняв нижний слой.

За детским голосом тянулась многолюдная влажная глубина.

Там были вдохи, слишком многочисленные для одного говорящего, короткие колебания связок, незавершённые согласные, обрывки артикуляции, которые не складывались в язык, но создавали ощущение толпы, стоящей в темноте за спиной ребёнка. Майя увеличила масштаб, выровняла уровни четырёх независимых записей, сравнила положение фразы относительно времени обрыва и сразу увидела главное: голос был внутри события, а не поверх него. Подлог оставался возможным, но для такого подлога требовалось либо заранее получить доступ ко всем источникам, либо вмешаться в исходный эфир до того, как его поймали разные приёмники.

Она позвонила Константину, уже набирая номер такси.

— Сохрани исходники в холодном архиве, сделай битовые копии, выдай мне доступ ко всем заголовкам, логам и времени приёма, а ещё проверь, кто открывал файл после поступления. До моего заключения никому не говори, что голос вмонтирован.

— Значит, вмонтирован?

— Значит, это удобная версия для тех, кто хочет спать до утра, — сказала Майя, выключая ноутбук. — Адрес Круглова пришли мне в мессенджер, а Сёмину передай, что я буду через сорок минут.

На улице стоял предутренний холод без снега, с голым стеклянным ветром, который проходил вдоль фасадов и срывал с тротуара мелкую грязную крошку. Такси долго выбиралось из переулков, потом понеслось по пустым улицам, где светофоры меняли цвета перед редкими машинами с таким безучастным упорством, как если бы город продолжал выполнять программу после исчезновения всех жителей. Майя сидела на заднем сиденье, слушая, как под капотом вибрирует двигатель, и смотрела на собственное отражение в боковом стекле, где линии лица смешивались с жёлтыми пятнами окон.

Она попыталась вспомнить голос Круглова пятилетней давности и вместо этого снова услышала детскую фразу, обращённую к ней с частоты, к которой она никогда осознанно не прикасалась. «Ты снова слышишь меня» подразумевало встречу, предшествовавшую этой ночи, а любое подразумеваемое прошлое хуже прямой угрозы, потому что угроза приходит извне, тогда как прошлое начинает копаться внутри, поднимая вещи, которые человек оставлял закрытыми не из забывчивости, а ради выживания.

Адрес Круглова оказался в кирпичной девятиэтажке у старого промзонного квартала, где на первых этажах соседствовали пункт выдачи заказов, магазин электротоваров и круглосуточная пекарня, откуда на мороз вырывался запах дрожжей, мокрого картона и дешёвого кофе. У подъезда стояли две полицейские машины, фургон криминалистов и чёрный седан без опознавательных знаков; рядом курил мужчина в длинном пальто, не пряча сигарету от ветра, а словно позволяя холоду самому решать, сколько дыма останется в воздухе.

Майя узнала Илью Сёмина до того, как он назвал себя.

Она знала его по чужим делам, по лаконичным постановлениям, по запросам без лишних слов и по репутации следователя, который никогда не повышал голос на допросах, потому что умел делать паузу тяжелее крика. Вблизи он оказался выше, чем казался на служебных фотографиях, с коротко стриженными тёмными волосами, воспалёнными от недосыпа глазами и лицом, где усталость не смягчала черт, а собирала их в более жёсткую форму.

— Ветрова? — спросил он, хотя, судя по взгляду, уже сопоставил её с фотографией в удостоверении.

— Сёмин, — сказала Майя, протягивая документ.

Он посмотрел на удостоверение, вернул его и задержал взгляд на её лице ровно настолько, чтобы она успела почувствовать раздражение.

— Мне сказали, запись назвала вас по имени, поэтому формально я должен спросить о возможном конфликте интересов.

— Формально вы должны отстранить меня от экспертизы, если сочтёте участником события, свидетелем или объектом угрозы, но тогда вам придётся ждать другого специалиста, который начнёт с тех же процедур, только позже и без знания моего слухового профиля.

— Вы часто говорите следователям, что они должны делать?

— Только когда они приглашают меня в квартиру с мёртвым звукорежиссёром из-за записи, где неизвестный ребёнок говорит моё имя.

Сёмин не улыбнулся, хотя на секунду в лице появилось что-то, похожее на признание удачного ответа.

— В квартире жена погибшего, медики, эксперт и двое понятых, которых пришлось пересадить на кухню, потому что один начал креститься после того, как увидел стену. Дверь студии была заперта изнутри, окно закрыто, балкон отсутствует, вентиляционная решётка на месте, следов постороннего входа пока нет, но я предпочитаю произносить такие вещи после работы криминалистов. Перед смертью Круглов отправил письмо в ваш отдел, затем, по словам жены, закрылся в студии и попросил её не входить, какие бы звуки она ни услышала.

— Какие звуки она услышала?

Сёмин повернул голову к тёмному подъезду, где лампа над дверью моргала, каждый раз оставляя площадку в короткой коричневой полутьме.

— Она говорит, что слышала детский хор, хотя в квартире не было включённых колонок. Сосед снизу слышал басовый удар, похожий на работу сабвуфера, но его жена спала рядом и ничего не заметила, так что к свидетельским показаниям мы вернёмся после того, как они попьют воды и начнут врать последовательнее.

Квартира Круглова была на шестом этаже, и лифт, пахнущий железной пылью, мокрыми перчатками и кошачьим кормом, поднимался так медленно, что Майя успела заметить на стене нацарапанное детской рукой слово «слушай», поверх которого кто-то позже провёл ключом, превращая буквы в бессмысленные царапины. На площадке стоял молодой оперативник с бледным лицом; он пропустил их внутрь, не поднимая глаз, и Майя сразу поняла, что дело уже успело выйти за пределы обычной смерти в закрытой комнате, хотя все ещё делали вид, что находятся внутри привычной процедуры.

Прихожая была завалена обувью, коробками с кабелями, штативом и двумя разобранными микрофонными стойками. Из кухни доносился женский плач, приглушённый чужими голосами, чайником и попытками медиков говорить хозяйке простые слова. Студия занимала дальнюю комнату, дверь к ней была обита изнутри акустическим материалом, а замок, разрезанный спасателями, лежал на полу рядом с сорванной цепочкой.

Майя остановилась перед входом, надевая бахилы, перчатки и маску, хотя в воздухе не было запаха разложения, только нагретый пластик, пыльная ткань, застарелый кофе и что-то тяжёлое, сладковатое, связанное с воском.

— До меня внутри кто был? — спросила она.

— Спасатели, медики, криминалист, я, участковый, жена на пороге, но её почти сразу вывели. Оборудование старались не трогать, кроме проверки пульса и отключения питания. Файлы пока не копировали.

— Питание отключили медики?

— Автомат в щитке был выбит ещё до их прихода, однако часть устройств работала от бесперебойника, который сел за несколько минут до нашего входа. Круглов предусмотрел автономность лучше, чем собственную безопасность.