Антология – Зимние сны (страница 16)

Меня жалели: «Не грустите! Зайдите через неделю…», «…через месяц…».

Я заходил. В одной приемной вообще отшили: «А что это вы так запросто? Где ваша рекомендация? Без неё никак!». Я достал рекомендацию, но – напрасно! Нет Его! У меня опустились руки, и я впал в отчаяние. Ну не везет мне!

У меня просьба – если кто увидит или услышит, сообщите мне.

Друзья! Не опоздайте!

Бунюэль, Борхес и я…

Мы сидим втроем и пьем грог. Изредка курим.

В зале полутьма.

Борхес, не мигая, смотрит в полумрак залы.

Бунюэль саркастично жует табак.

Все мы думаем о прекрасных женщинах, о которых в Коране сказано: «…пашите».

В зале вдруг появляется андалузский пес.

Борхес поднял палец и сказал: «Будда».

Бунюэль заказал еще аперитив.

«Что вы, друзья, думаете о смерти?» – спросил отрешенно Борхес. Бунюэль ответил: «Лорка знал, но его убили. Спросить не у кого». Я молчал.

Пес, повиляв хвостом, убежал.

«Чертовски жарко, вы не находите?» – спросил Бунюэль. Борхес, помолчав, сказал: «Нечего писать. Я уже обо всем и за всех написал».

Бунюэль меланхолично ответил: «А я еще сниму парочку картин о нашей метафизически скотской жизни». И рассмеялся.

Я сидел в кругу великих и внимал голосу вечности.

1990, 2019–2021

Виталий Амурский / Париж /

Москвич 1944 года рождения. Во Франции без малого полвека. Разумеется, не местом жительства определяется внутренний мир человека, пишущего же – особенно, но, несомненно, ничто не проходит бесследно. В моих стихах, вообще в том, что и о чём пишу, конечно же, какие-то отражения этого. Я рад, что получил приглашение принять участие в этой антологии – подобных площадок в Русском Зарубежье сейчас кот наплакал.

Невозвращенец

С земляком в стенах пивного зала Случаем в беседе я увяз. Что ему язык вдруг развязало, А меня растрогал тот рассказ? Не имею ясного ответа. Не было тогда и ныне нет. Может быть, искал я тень без света. А искать мне следовало свет? «Сам я родом из Электростали, Знаешь, это около Москвы. Сорок лет назад его оставил, А оставив, с прошлым сжег мосты. Помню тот предзимний день понурый Со снежком мерцавшим, как металл, — Как с ракетодрома Байконура, В неизвестный мир я стартовал. ТАСС не сообщал тогда, понятно, Как меня несёт за облака, Но свою страну без белых пятен Я увидеть смог издалека. В проволоке лагерной и вышках, Начисто лишённой многих книг, О которых прежде только слышал, Даже взглядом не касаясь их. Боже, понял я, в какой же яме Прозябает мой родной народ — Нет, не без альбомов Модильяни И колбас – без прав на кислород. В капсуле, в полёте раскалённой, Не пришлось тогда вернуться мне (Как позднее многим Крикалёвым[1], Чтоб найти свой дом в иной стране). Жизнь, как будто, открывал сначала И, казалось, даже с огоньком, Но, случалось, так порой качало, — Всё вокруг летало кувырком!..» Дальше, извините, не припомню, Где и с кем был он тогда душой. Слушал я с печалью, только что мне Было до неё, увы, чужой!.. Будто в зал, реально ж – дальше, мимо Он смотрел, уже не говоря. – Повторите нам по кружке пива, —