Но сердцем я к твоим причастен бедам,
А, значит, «инагентом» зваться б мог.
Москва, Россия, мы давно не вместе,
Не жалуясь же, впрочем, на судьбу,
Быть «инагентом» счёл бы делом чести,
Я говорю, имея вас в виду.
«Смотреть вперёд? Да, что же там увидишь!..»
Смотреть вперёд? Да, что же там увидишь! —
Но, может, лучше терпкое винцо
Пить, вспоминая тех, кто, будто, в Китеж
Уехав, не напишет письмецо.
Или, покуда день лениво киснет,
В туман сентябрьский солнце унося,
Причёсывать растрёпанные мысли, —
С растрёпанными дальше ведь нельзя.
Одно лишь понимаю – нынче с толку
Я сбит и малость, кажется, раскис
Средь огоньков, разбитых на осколки,
На мокрых тротуарах городских.
Печальной скрипкой влажный ветер плачет,
И шляется за мною по пятам,
А наступивший вечер пуст и мрачен,
Как выжженный пожаром Нотр-Дам.
Мир без друзей пустеет понемногу,
И вянут дни, как осенью цветы.
С минувшим веком мог идти я в ногу,
Но спотыкаюсь с нынешним, увы.
«Знать, эпоха не та…»
Знать, эпоха не та
Или нравы не те, —
Пустота, пустота, —
Я один в пустоте.
Город в лужах блестит,
Тусклы лишь фонари.
Сколько раз: отпусти, —
Пустоте говорил.
В лабиринтах пустых
Этих улиц без чувств,
Отпусти, отпусти, —
В ночь глухую шепчу.
Пустота по стопам
То за мной, то – во мне,
А душа, как стакан,
Где ни капли на дне.
Живерни[2]
В часы, когда для сердца нет комфорта,
Припомни пруд, где лилии цветут,
Чьи лепестки, как будто газ в конфорках,
И там – поодаль, и поближе – тут.
Они тебя наверняка согреют,
Пускай не так, как в кухне иногда,
Когда метель случалась и в апреле,
Не выпуская землю из-под льда.
Но не о том я времени и месте
Или, вернее, о местах не тех,
Где, зябнув в одиночку или вместе,
Винить судьбу считали б, право, – грех.
Нет, тут я о цветах, что были летом.
Недавним. Только память оживи,
Как сразу же появится в берете
Моне, японский мостик в Живерни.
И будет снова воздуха дрожанье,
Балет стрекоз, зависших над водой,
Палитра сада – та, что, право, жаль лишь,
Поскольку невозможно взять с собой. 
