Антология – Только это теперь и важно (страница 11)
Прозвенел звонок.
Климов проходил мимо. Даже не остановился – только бросил, почти буднично:
– После уроков – за школой. Не придешь – ссыклом будешь.
На судоверфи протрубил пятичасовой гудок, слышимый по всей округе. На остановке уже стоял автобус. Снег шел крупный, плотный, ложился на плечи и сразу подтаивал. Было тихо. Я поднялся по ступенькам, слегка кивнул. Водитель посмотрел в мою сторону, задержал взгляд – на пару секунд дольше, чем обычно. Потом кивнул в ответ и включил кассету.
Пошла знакомая песня. Не самая любимая, но своя. Слова проплывали где-то на границе шума и тепла. Я встал у кабины, как всегда, рядом с печкой. Левый глаз почти не открывался, саднило изнутри – будто там что-то медленно пульсировало. Под стеклом – поручень, знакомый, чуть шершавый, с лысеющей обмоткой. Мне не нужно было держаться, но я все равно обхватил его ладонями. Никто ничего не спрашивал, в мою сторону никто даже не смотрел. Все ехали домой. Я наклонился вперед и прижал больной глаз к холодному металлу – туда, где утром держался рукой.
Музыка шла одна за другой. Я не знал названий, но знал порядок. Узнавал каждую по первым аккордам – еще до того, как она начиналась. И знал, что скоро – двенадцатая.
В прихожей пахло мокрыми варежками и лыжной мазью. Я снял куртку, повесил на крючок. Снег с плеч ссыпался прямо на коврик. Скинул ботинки и пошел на кухню. Мама посмотрела мельком, поставила тарелку на стол.
– Ты чего опять? – спросила, не глядя.
Я не ответил.
– Подрался? – уже громче. – Ну конечно. Вечно ты. У тебя башка есть? Или совсем уже?.. Опять школу менять будем? Что за ребенок такой… беда прям… знаешь, сколько жалоб?
Я молча налил компота, глотнул и сел. Щеку покалывало. В кухне было жарко, голова наливалась тяжестью.
Из комнаты доносился телевизор – какой-то фильм, смех за кадром. Поел и ушел к себе. Лег на диван. Не хотелось ни читать, ни слушать – просто лежал.
– Уроки за тебя кто будет делать? – послышалось из кухни.
Где-то за стеной стучали молотком – глухо, через равные промежутки.
А в голове звучала песня. Голос плыл в пустоте – медленно, тихо, как будто из другого мира. Я не понимал слов, но смутно догадывался, о чем она.
Капля
Лежу под раковиной на кухне. Спина на холодном паркете. Голова на свернутом коврике для йоги. В руке плоскогубцы, хотя уже минут десять я ничего не делаю. Просто лежу.
Жена стоит рядом, вижу ее ноги в домашних тапочках. Розовых, с помпонами. Купила в прошлом году. Она рассказывает про день рождения Марины – ее подруги со студенческих времен. Про ресторан на набережной, где подают карпаччо. Что-то сырое, кажется. Она забронировала столик на восемь вечера. Сейчас половина четвертого.
– Ты слышишь меня? – спрашивает она.
– Да, – говорю трубе.
На металлической поверхности мойки вижу свое растянутое, искаженное отражение. Как в кривом зеркале. Ржавчина проела резьбу в месте соединения. Оранжевые пятна – словно континенты на карте. Те самые, до которых я так и не добрался. На кромке, где металл истончился, собралась капля. Повисла. Дрожит от каждого моего выдоха, но не падает. Упрямая.
Жена переминается с ноги на ногу. Левый помпон распустился, нитки торчат. Висит криво.
– Может, позвать сантехника? – говорит она. – Там Маринин муж будет, он в банке работает. И Светка с новым парнем.
Капля все висит. Я считаю секунды. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять. Физика говорит, что она должна упасть. Но она держится. Значит, физики не существует. По крайней мере, здесь, под раковиной.
Сосед сверху включил перфоратор. Воскресенье. Это он так отдыхает. Вибрация проходит через бетонное перекрытие, через трубы, через мою грудную клетку. Мелкая пыль сыплется из-под плинтуса. Он делает ремонт уже третий месяц. Каждые выходные. Начинает ровно в девять утра – я проверял. Перерыв на обед с часу до двух. Потом снова до шести. Прямо как на заводе.
Его жена, Римма Ивановна, показывала моей фотографии. Белая кухня, скандинавский стиль. Деревянные столешницы. «Мы тоже хотели, – сказала моя. – Но все никак не соберемся».
Перфоратор замолк. В тишине – три мерных удара молотка: раз, два, три. Пауза. Снова: раз, два, три.
Я все лежу. Труба не течет – старая прокладка задубела, но держит. Может, еще лет пять продержится. Может, десять. Как и пол подо мной – тот же, что был, когда мы сюда въехали. Под дерево, планка к планке – с матовым блеском. Тогда казался практичным. У холодильника уже отполирован ногами. Возле плиты – подпалина. Помню, как уронил сковородку, а масло было раскаленное.
Сверху снова взвыл перфоратор. Римма Ивановна уверяла, что к Новому году закончат. Новая жизнь в новой квартире. Провожу ладонью по паркету. Шершавый. Сухой. Пора бы уже циклевать. На нем пятно от вина. Темное, почти фиолетовое. Размером с ладонь. Край неровный, как береговая линия. Помню тот вечер.
Это было… когда? Лет семь назад? Восемь? Друзья принесли грузинское вино. Серега размахивал руками, рассказывал что-то про Тбилиси. Бутылка упала. Вино растеклось по столу, капало на пол. Ленка суетилась с салфетками. Жена шутила, что это теперь арт-объект. Современное искусство. Потом пили до трех утра. Мы тогда еще умели смеяться. Серега с Ленкой развелись в прошлом году.
– Я пошла, – говорит жена. – Вернусь в одиннадцать. Может, в полдвенадцатого.
– Хорошо.
– В холодильнике есть котлеты. Разогреешь?
– Да.
– И салат вчерашний.
– Хорошо.
Она стоит еще секунду. Жду, скажет ли что-нибудь. Молчит. Затем просто разворачивается и уходит. Шаги в коридоре. Звяканье ключей. Несильно хлопает дверь. Просто закрыла и все.
Шум ремонта стих. Наверное, Римма Ивановна позвала мужа пить чай. У них теперь новая кухня. В тишине слышно, как журчит в трубах. Спустили воду этажом выше. Бульканье в стояке, вода проходит мимо меня вниз. Потом кто-то снова смывает – еще выше. И еще выше. И еще.
Где-то хлопает дверь. Лязг лифта. Детский плач за стеной – у соседей снова грудной ребенок. Весь дом живет, движется, что-то делает. Готовят обед, моют посуду, собираются в гости, ругаются, мирятся, смотрят телевизор, спускают в унитазах воду.
А я лежу под раковиной.
Закрываю глаза. Подо мной прохладный паркет. Над головой – темнота, сквозь которую проступает силуэт сифона. Если не двигаться, можно услышать, как бьется сердце. Так же, как двадцать лет назад, когда я лежал на полу в почти такой же квартире и думал, что вот-вот начнется настоящая жизнь.
Телефон вибрирует в кармане. Не достаю.
Капля все висит.
Аквариум
Зоомагазин на Руа-де-Кошта-Кабрал открывался в десять. Они пришли без пяти – Мария настояла немного подождать снаружи, чтобы не выглядеть слишком нетерпеливыми. Мигел курил у входа, смотрел на выцветшую рекламу собачьего корма.
Внутри пахло опилками и сыростью. Вдоль стен стояли аквариумы с мутной подсветкой. Продавец, худой парень в футболке с логотипом магазина, дремал за прилавком.
– Золотые рыбки, – сказала Мария, останавливаясь у первого аквариума. – Смотри, какие красивые.
– Они много едят и вырастают большими. – Мигел постучал ногтем по стеклу. Рыбки не отреагировали. – Лучше гуппи. Неприхотливые.
– Гуппи как гуппи. Их все держат.
Продавец поднялся, потягиваясь.
– Моту предложить неонов. Отличный выбор для начинающих.
– У нас уже был аквариум, – сказала Мария.
– Давненько, – добавил Мигел.
Продавец кивнул, словно это все объясняло. Его звали Тьягу – так было написано на бейдже.
– Тогда вы знаете про азотный цикл. Первые две недели – самые важные. Бактерии должны размножиться. pH держать между шестью и семью. Температура – двадцать четыре – двадцать шесть. Кормить понемногу, раз в день.
Мигел кивнул, хотя не слушал. Тьягу говорил монотонно, как заученный урок. Мария смотрела на рыбок. Мигел – на ценники.
– Возьмем трех неонов, – сказала она.
– И двух сомиков, – сказал Мигел. – Чистильщики.
Тьягу достал сачок. Пришлось повозиться – неоны юркали между листьями. Мария выбрала аквариум на двадцать литров, простой компрессор и пакет грунта. Мигел молча складывал все в картонную коробку.
– Пятьдесят пять евро сорок центов, – сказал Тьягу.
Мигел достал три двадцатки. Тьягу отсчитал сдачу. Мария смотрела, как он пересаживал рыбок в полиэтиленовый пакет и накачивал кислородом. Потом туго закрутил горлышко и затянул резинкой.
По дороге домой они шли медленно. Полуденное солнце припекало, но Мария поеживалась. Мигел нес коробку, она – неонов.
Рыбки метались в углах пакета. На Праса-ду-Маркеш был блошиный рынок – коробки, тряпки, винил, старые книги. Они двигались сквозь все это, не говоря ни слова.
Только когда миновали лестницу с цветочным муралом и свернули на свою улицу, Мария сказала:
– Надо успеть, пока вода еще теплая.