И сводня, и клиент, и шлюха, и матрос.
Плоть — худшая из бездн. Плоть — воплощенье ада.
И как жалка, кратка, как низменна награда,
Которою одной живет и дышит плоть…
Тебя воистину благословил господь,
О мой посол ван Дейк, муж подлинно достойный,
И с дамой и с врагом подчеркнуто спокойный,
Снискавший похвалу страны и короля…
Родит таких, как ты, раз в триста лет земля!
ЮСТУС ДЕ ХАРДЁЙН{128}
«НИ ПЕНЯЩИХСЯ ВОЛН, ЧЬЕ ИМЯ — ЛЕГИОН...»
Ни пенящихся волн, чье имя — легион,
Ни северных ветров, ни злого снегопада,
Ни страшного дубам и древним липам града,
Ни стрел Юпитера, которым нет препон;
Ни Пса, всходящего ночами в небосклон,
Ни псов, что на земле страшней исчадий ада,
Ни Марса — пусть ему неведома пощада,
Пусть кровью Фландрии омыт по локоть он;
Ни пули, ни копья, ни шпаги, ни кинжала,
Ни ножниц грозных прях, ни огненного жала,
Ни пасти Цербера, ни клювов Стимфалид
Я не боюсь, — но нет мучительнее казни,
Чем смех презрительный и холод неприязни,
Что Розамонда мне взамен любви сулит.
«НИ БЕЛОКУРЫЙ БЛЕСК ЗАЧЕСАННЫХ ВОЛОС...»
Ни белокурый блеск зачесанных волос,
Ни ясное чело, ни правильные брови,
Ни профиль, коему всечасно в каждом слове
Из уст поклонников звучит апофеоз;
Ни губы, что алей порфирородных роз,
В которых и шипы и нектар наготове,
Ни добродетель, что возжаждавшим любови
Остаться ни при чем, увы, грозит всерьез;
Ни ласковый багрец, украсивший ланиты,
Ни перлов ровный ряд, что между губ сокрыты,
Ни речь, разумная, но сладкая, как мед, —
К совсем иному я влекусь не без опаски,
Тревожит сердце мне, волнует и гнетет
Не что иное, нет, как только ваши глазки.
«О ЛИПА, ГОРДАЯ СВОЕЙ ЛИСТВОЙ ЧУДЕСНОЙ...»
О липа, гордая своей листвой чудесной,
Меня и госпожу видала ты не раз,
Бродивших близ тебя, — и ты от зноя нас
Всегда звала прийти под твой шатер древесный.
Расти же, возноси к обители небесной
То имя, что коре твоей дарю сейчас,
Пускай живет оно, когда замрет мой глас,
И не воздаст хвалы насмешнице прелестной.
Прости, кору твою ножом я надорвал
И Розамонду здесь по имени назвал —
Но в сердце у меня зарубки те же ныне.
Сколь родственна теперь у нас с тобой судьба:
Израненная, ты печальна и слаба,
А я стрелой пронзен и обречен кончине.
«СЛЕПЕЦ, ОТЯГОЩЕН СВОЕЙ ШАРМАНКОЙ СТАРОЙ...»
Слепец, отягощен своей шарманкой старой,
Ты по дворам бредешь, прося гроши на хлеб.
Несчастен твой удел, печален и нелеп,
Страшней, чем слепота, не может быть удара.
Подобная меня, увы, настигла кара,
Ужасный жребий мой не менее свиреп,
Не ведает никто о том, что я ослеп,
Что навсегда лишен божественного дара.
Еще страшней ущерб мне ныне рок нанес: 
