а воронам что же? —
ни мяса, ни кожи —
брехни остатки;
увидим нож — и,
помилуй боже,
сверкают пятки —
вот так, похоже,
тюлень от мережи
бежит без оглядки.
Славных начатий
победами ратей
у нас не венчают,
лживых объятий
от жалких проклятий
не отличают;
тут братья братий,
как тати татей,
во лжи уличают,
а воинских статей
и честных занятий
не привечают.
Муж отважный
сидит в каталажной
без вины виноватый,
а судит продажный
закон и присяжный —
вор толстопятый,
свидетель же важный —
червь бумажный,
трус-соглядатай, —
вот век наш сутяжный,
праздный, бражный,
лживый и клятый.
Все было, да сплыло!
Мужество, сила,
знанье, уменье —
все нам постыло,
живем уныло
в тоске и сомненье.
В нас сердце остыло,
нас ждет могила. —
а есть ли спасенье?
Верю и чаю!
На этом кончаю
стихотворенье.
ПСАЛОМ XXXVI
О НЕПРАВЕДНОМ СУДЕ ПИЛАТА[164]
Пилату стало ясно тут,
сколь власть его невластна тут,
и, перед мятежной толпой дрожа,
он, убоявшийся мятежа,
дабы народ утишить свой,
Иисуса выдал им с головой, —
суд неправый совершая, он
попрал и правду и закон.
И руки свои омыл Пилат,
и сказал иудеям: не я виноват,
карая смертью не по вине,
и кровь безвинного не на мне, —
я сделал то, что просил народ,
и пусть эта кровь на вас падет,
на ваших детей в грядущие дни,
на вас, вопиющих: «Распни! Распни!»
Воистину, истину знал Пилат,
что был господь наш не виноват,
судья неправедный, ведал он, 
