Лишь те, кто были имениты,
Которых прежде вы знавали,
С которыми вы говорили, —
Они теперь, забыв печали,
С землей во рту лежат в могиле.
Теперь одна лишь только ржа
Находится в протухшем теле,
Полуприкрытые глаза
На все взирают еле-еле.
Жди, смерти роковой удар
Тебя поставит на колени,
И кто б ты ни был — млад иль стар, —
Убьет тебя в одно мгновенье.
Ибо она повсюду рыщет,
Глаз днем и ночью не смыкает
И постоянно жертвы ищет,
И каждого она хватает
Там, где ты трудишься прилежно,
Как бессловесная скотина,
Где мыслишь ты, как безнадежна
Столетья нашего картина.
И как бы ты ни веселился,
Позабывая о кончине,
Как в хороводах ни резвился
В своем величье и гордыне,
Ты смерть словами не обманешь,
Она щадить тебя не станет,
А если откупаться станешь,
Любых сокровищ недостанет.
Нет, больше жизни мне не надо,
Где огорченья и печали,
Где мне одна была отрада —
Скоты, что мне принадлежали.
Но тем не менее, христьяне, —
Бог вездесущ! И в жизни страшной
Не полагайтеся заране,
Что выручит вас скот домашний.
Они, животные, понятны,
Им нужны лишь еда и угол.
И все-таки они приятны,
Хоть и темны они, как уголь.
О ГОСПОДИ, БЛАГОДАРЕНЬЕ[3]
О господи, благодаренье
За все добро, что ты мне даришь,
За то, что ты свое творенье
Не по заслугам награждаешь;
За то, что я бывал утешен
На свете тварями земными,
Что Заной[4] озарен, взлетевшей
Над рукописями моими.
О господи, будь мой водитель
И книги дай послать в Албанию,
Чтоб каждый храм или обитель
Усерднее стремились к знанию.
А коль вкрадется опечатка,
В том нету умысла и цели.
Ибо душа моя так сладко
Цветет, как дерево в апреле.
Когда поутру птичье пенье
В чащобе бога восхваляет,
Птиц голоса, как вдохновенье,
Меня всего переполняют.
ПЬЕТЕР БОГДАНИ{3}
ДЕЛЬФИЙСКАЯ СИВИЛЛА[5]
Оплакиваю я ужасные дела, — 
