Anthony Saimski – Где-то во времени. Часть первая. (страница 30)

Хлопья грязной мыльной пены с хлюпаньем падали на старый пол, выложенный мелкой жёлто-коричневой кафельной плиткой. Теперь, оказавшись в относительной безопасности я невольно подумал о том, в какой причудливый мир мы попали. Складывалось такое чувство, что здесь только совсем недавно началась легендарная перестройка. Весь этот старый советский кафель, бетон, архитектура. И в то же время джинсы, «Мальборо», китайские фонарики и газировка в пластиковых бутылках.

— А может быть действительно так и есть... — тихо пробурчал я окончание своих мыслей.

Часть 17

Голос глухим эхом отразился от стен просторной душевой. От этого холодного звука мне стало тоскливо и одиноко. Я хмыкнул и, подчерпнув ковшиком из тазика разбавленной воды, плеснул себе на спину, чтобы не мёрзнуть.

Я никогда не бывал в домах престарелых, но мне показалось что он организован как-то странно. На первом этаже располагались жилые комнаты, и это было логично, учитывая то, что многим старикам действительно тяжело подниматься по лестнице. Но вот просторная душевая, с широким окном напротив входной двери, больше напоминала половину переоборудованного спортзала, в который просто завели паутину водопроводных труб и отгородили несколько кабинок. Вдоль стен дюбелями были прибиты железные поручни, на манер автобусных. Видимо, чтобы никто лишний раз не подскользнулся.

Окно выходило на широкий козырёк, как раз нависающий над входной дверью. Отсюда не было видно, но где-то под ним примостился Боливар. Самым поразительным было то, что на окнах даже не было предусмотрено никаких шторок, как и клеёнчатых занавесок в самих душевых. Стоило мне приподняться на цыпочки, и я мог хорошо разглядеть внутренний двор дома престарелых, с тем самым обветшалым фонтаном и одинокой старушкой, которая так и сидела на лавочке задумчиво тыкая тростью ворох скрюченных листьев.

В душе было холодно. С одной стороны я был очень рад возможности помыться, но с другой проклятый озноб никак не хотел оставлять в покое. Впрочем, меня грела мысль о сухой чистой одежде.

— Вот уж действительно, — тихо сказал я борясь с гнетущей тишиной и вспоминая трек группы «Айрон Мейден», — застрял где-то во времени. Словно действительно кто-то поставил его на паузу. Настолько всё выглядит обветшалым и знакомым...

Я невольно хмыкнул, вспомнив собственную квартиру на Кудрявцева.

«А ведь если быть честным с самим собой, — подумал я, — чем это всё отличается? Вечно промерзающий первый этаж. Деревянный пол, выкрашенный жёлтой краской. Обветшалый подвал, в котором постоянно прорывает канализационную трубу и весь это благоухающий аромат сочится напрямую в квартиру. В совмещённом санузле такие же бетонные стены, с кафельной юбочкой только вдоль ванны. И такой же запах сырости, который исчезает только с началом отопительного сезона...»

Я прополоскал мочалку и, вылив на себя остатки грязной воды, стал разводить новую порцию. Сердце тоскливо сжалось, и я почувствовал, что действительно скучаю по своим тесным тридцати трём квадратным метрам, на которых мы умудрялись жить, как говориться, в тесноте, да не в обиде...

— Ага, — буркнул я тут же вспомнив один из последних семейных разговоров. — А не в обиде ли?

Впрочем, разговором это тяжело было назвать. Очередной скандал. Извечный ор матери на отца, отца на мать. Чего не поделили в этот раз, я уже и не помнил. Впрочем, это было не важно. Повод поорать всегда находился и был настолько глупым, что сразу становилось понятно, что причина далеко не в нём...

— Выбирай, с кем ты, маленькая бездушная скотина... — тихо протянул я окончание маминой фразы, сказанной как раз перед тем, как я вышел на улицу в тот самый День Панка.

На душе стало тяжело, и я покосился на медальон, свисающий со ствола АКСУ.

«А может быть так и должно было быть? — подумал я. — Может только это и был логичный выход? Просто сдриснуть в другой мир, чтобы никому не мешать? А что, я ведь не дурак. Я ведь прекрасно понимаю, что, если бы я не родился, когда они ещё в институте учились, хрен бы они сейчас вместе были. Давно разбежались и каждый пошёл своей дорогой. И, возможно, были бы даже счастливы. Всяко лучше, чем каждый день орать и выяснять кто кому жизнь испортил... Получается, что я всё и испортил самим фактом своего существования.»

Я помотал головой отгоняя мрачные мысли. Но они почему-то не захотели никуда уходить, словно только и ждали подходящего момента, чтобы разом ворваться в голову именно сейчас. В этой самой душевой. Не раньше и не позже. Может быть виной всему был навязчивый запах сырости, как в родной квартире? В которой, к слову, ещё советские строители применили какое-то экспериментальное инженерное решение и вместо обычных радиаторных батарей почему-то решили вмонтировать в стену большой железный бак, заполняемый горячей водой.

Зимой это было круто. Большая тёплая стена. Прислонился к ней, и балдеешь. Но вот когда отопление отключали, всё это безобразие мгновенно отпотевало так, что даже обои скукоживались.

Я закончил разводить воду и стал споласкиваться. Стоило только волне тёплой воды пробежаться по всему телу, как на него тут же набрасывался мерзкий озноб. Может быть, из-за этого мысли становились всё более мрачными.

Перед внутренним взором почему-то опять всплывал тот скандал, уже почти перетёкший в битьё посуды. Которой, итак, было немного. Я обычно никогда не вмешивался в родительские выяснения отношений. Но тут ожидался такой классный вечер. Сейшен! Музыка! Так не хотелось его портить. Тогда я подскочил к отцу с глупыми, наверное, словами: «Пап, ну будь умным, сходи пока погуляй, что ли! Ты же видишь, что мать не успокоиться. Какой в этом смысл? Вы даже друг друга не слушаете! Просто орёте...» На что и получил ту самую фразу.

«Выбирай, с кем ты! Маленькая бездушная скотина! — вновь зазвучал мамин голос. — Ни хрена себе, маленькая. Сто восемьдесят сантиметров роста... Член вон, больше, чем мозги... А почему я вообще должен выбирать? Вы же оба мои родители? Что за идиотская перспектива выбора между тем, какая рука тебе дороже, левая или правая? Было бы хорошо обе сохранить!»

Настроение начало портиться со скоростью падающего самолёта. Старый кафель, запах сырости, обветшалая оконная краска и чёрная плесень по углам. Глухое эхо разбивающейся об пол воды и характерное позвякивание ковшика о тазик и вёдра — всё это угнетало ещё больше. В добавок ко всему очередной приступ озноба пробрал так сильно, что я издал сдавленный мат. Надо было как можно быстрее заканчивать с помывкой. Вытираться, одеваться и идти завтракать с Вовкой и Гариком. Или обедать, чёрт его знает, сколько сейчас времени. А там у нас будет чем заняться. Вернуться за автобусом, помочь старикам. Вот, всё предельно просто и понятно.

Но, неизвестно откуда набежавшие эмоции вовсе не собирались дать мне сосредоточиться. Создавалось такое чувство, будто-то где-то открыли кран с мыслями, которые я загонял куда подальше с того самого момента, как мы совершили первый переход и не смогли найти путь назад.

Чтобы там не происходило, я хотел вернуться домой. К маме и папе. Бабушке и дедушке. В сырую квартиру или в деревню в Казахстане. Чёрт с ним, пусть орут! Может получится их образумить? Обратить внимание на то, что они даже друг друга не слушают. А самое страшное, что даже не пытаются. Или не хотят. А ведь может всё не так плохо, как кажется. А если плохо, то надо что-то с этим делать. Зачем вот это всё устраивать каждый день...

Я сам не заметил, как тихо всхлипнул и только сейчас понял, что давно тру влажные глаза. Почему-то я был уверен, что в них попало мыло. Но это было далеко не так.

— Ну всё, хорош, — тихо приказал я сам себе. — Чего разнылся-то? Парни узнают, двести прозвищ тебе придумают. Тут с портками шуток ещё на месяц вперёд будет... Соберись, Тохан, соберись...

Я стал закругляться с помывкой, стремясь как можно быстрее покинуть холодную душевую. Может быть, одиночество так повлияло на расшатанные нервы и психику? Шутка ли, оказаться в такой передряге. Другие миры, монстры, трупы, автомат...

Впрочем, меня всё равно поразила острота всех переживаемых эмоций. Похоже это было первый раз с момента как мы оказались в другом Челябинске. Именно сейчас я почему-то вспомнил о родителях, с такой щемящей силой, что в пору было действительно забиться куда-нибудь в угол и поплакать. И почему это произошло я не имел ни малейшего представления.

Словно всегда находилась куча дел, которые меня отвлекали от этих важных, должно быть, чувств и мыслей. Неужели именно эта дурацкая подростковая обида, или бунтарский дух, застилали трезвый рассудок радостно увлекая в опасное приключение? Но ради чего? Я будто действительно забывал, что главной целью наших странствий должно было стать возвращение домой. Ведь мы все надеялись на то, что рано или поздно эти переходы между мирами вернут нас в исходную точку пространства и времени. Ведь именно за этим мы и двигались вперёд.

Озноб окончательно завладел телом. Перестало спасать даже частое обливание ковшиком тёплой воды. А Гарик по ходу был прав, рассказывая про то, что мокрое тело теряет тепло в десять раз быстрее. Впрочем, как бы не портилось настроение, нельзя было не признать приятного ощущения свежести. Я быстро ополоснул за собой тазики и согнал струйками воды хлопья грязной пены в сливную решётку, после чего прошлёпал босыми ногами по холодному кафелю и вцепился в большое махровое полотенце, от которого так же пахло затхлым шкафом и валерьянкой.