Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 68)
Хотят заставить Бога творить все сразу.
Но с точки зрения вечности нет никакой разницы, сотворен ли мир мгновенно или имеет историю. Выражение «Да будет свет» можно рассматривать просто как удачную интуицию, а дальнейшую космогонию изображать по науке. Ведь свет есть первая форма.
Физик Л. сказал:
— Нравятся мне эти ваши полунауки: экономика, экология, социология.
На чем же основано мнение, что физика является «полной наукой»?
Мой друг Авель утверждает, что на ее происхождении от астрологии. Верили, что боги обитают в небесах, на звездах, и что звезды — это боги. Будущее зависит поэтому от богов-светил, управляющих нижним миром. Это верно, во всяком случае, относительно Солнца и весьма вероятно — насчет Луны. В прочих влияниях можно теперь сомневаться. Но раньше верили, конечно, что, зная точные правила перемещения светил, можно предвидеть будущее. Подобный взгляд руководил Кеплером и Ньютоном. Механически небесные системы довольно просты, и математика также оказалась проста. Только в последние годы выяснили, что поведение сколько-нибудь занятных систем в принципе непредсказуемо. Так что репутация физики стоит на суевериях и обманутых надеждах. Законы физики формулируются строго, но будущего из них мы все равно не узнаем.
На это можно возразить о внутренней красоте правил высокой науки. Но и на это можно что-нибудь возразить: что-то ведь нравилось физику Л. и в наших полунауках.
Академик О. сказал:
— Если бы я верил в Бога, я верил бы в Солнце. Оно светит и греет.
Стукач Ю. говорил:
— Я не хочу в рай. Там скучно, все одинаковые.
В доникейское время иные богословы думали, что воплощение твари произошло из-за того, что умы наскучили чистым созерцанием истины.
В сущности, и тот, и эти сомневаются в ценности платонического неподвижного совершенства. Вечность скучна. Звезды жалки. Все, что имеет толстое бытие, не представляет ничего интересного. Третьего Храма не будет.
Говорят: «Страна должна знать своих стукачей». Так ли это? Может быть, мы хотим чего-то слишком хорошего? Чего мы вовсе недостойны?
Может быть, лучше их не знать?
Нашу свободу обеспечивает отсутствие точных доводов в пользу бытия Божия и бессмертия души.
Говорят о нравственном атеисте: он не боится посмертных казней и не имеет надежд на награду. Его нравственность выше и чище.
Но и деист, и теист в наше время ничем к вере не принужден.
Можно, конечно, утверждать, что нравственность атеиста нравственнее безнравственности деиста или теиста.
Нет омерзительнее зрелища толпы, подвывающей харизматическому вождю. Здесь же уместно распространиться о природе лжи и о жабах.
О лжи. Лгать человеку не свойственно. Есть, конечно, счастливцы, наделенные таким живым и поверхностным воображением, что ложь проникает в их тело почти мгновенно, и оно не сопротивляется, выдавая себя лишь блеском бегущих глаз. Большинство же вынуждено насиловать голосовые связки и память. Поэтому голос лжеца двоится и дребезжит. А вечно теснимая память понемногу рассасывается и перестает быть.
Когда же они говорят перед народом, приходится особенно напрягать мускулы под нижней челюстью, выставлять ее вперед, а углы рта при этом уходят книзу. Возникает образ жабы.
Так выглядели герои первой половины двадцатого века — о ком говорят: «Ах, какой это был оратор!»
Некто Терапиано описал в воспоминаниях.
Заспорили однажды Адамович и Ходасевич, можно ли употреблять слово «матерний» наподобие «дочерний», как прилагательное. А речь шла, конечно, о поэте, который написал что-то про «матернее чувство» или «душа» — что-то такое. Спорили они и ни к чему не приходили. Ходасевич говорит — можно, Адамович — нельзя. Позвали Георгия Иванова. Тот решил, что ведь было у Баратынского:
Сюда нужно добавить: «отцерня дочь» и «матерновый падчер».
Да и сам Пушкин писал:
И Набоков пишет о каком-то своем дяде: «Путешествовал, знал страсти». Тоже, значит, «индиивид».
Выражение Иисуса «Пять мужей было, и кто сейчас — не муж» — пословица. Дама из Самарии рассуждала сама с собою:
— Разве
— Он (т. е. Иисус) мне всю мою жизнь рассказал!
Она так всю жизнь и говорила: «Разве
Нужно помнить, что разговор Христа с самаритянкой происходил в большую жару у колодца, и оба они, конечно, шутили.
Мертвые хоронят своих мертвых.
— Я думаю, — говорил мой друг Авель, — что отец молодого человека был жив. Он не хотел огорчать отца и поэтому сказал Иисусу: «Дай похороню его, а потом пойду за Тобою».
Владыка Н. скончался в библиотеке Ватикана.
— Поступок даже слишком экуменический, — отозвался один из отцов американской автокефалии.
О Н. говорили разное. Мой друг А. П. на личной аудиенции нарочно обращался к нему «монсиньор».
— Дерзок, дерзок, — посмеивался Н.
Отец Александр Мень говорил: «Теологи злые».
И верно: они любят свою мысль. Вот Бердяев — он ведь тоже жалел свою прошлую социалистическую мысль, даже когда увлекся христианством. «Вот так зарождаются ереси!» — шепнул католический богослов другому на умственной вечеринке у Бердяева, послушав речи хозяина дома. Действительно, теологи злые.
Отец Гавриил и я сильно напились в Вене.
Наутро я застал его сидящим на краешке перед огромными недопитыми пузырями. Он проснулся и произнес проповедь.
— За что мы так любим. Богоматерь? За то, что именно Она побудила Спасителя совершить Его первое чудо.
Еще вечером я спросил, как его фамилия.
— Бультман.
Мы были уже пьяны.
— Тот самый Бультман?
— Тот самый.
— Неужели тот самый?
Я все не мог поверить, что радикал-теолог-протестант преобразовался вдруг в православного попа.
— Ну конечно, тот самый. Кто же еще?
Оказалось, племянник. Вот оно — первое чудо.
А отец Даниил, когда справлял двадцатилетие монашеской жизни, решил попотчевать соотечественников польскою водкой. Собрались. Стали распечатывать бутылку «из Польши». Попробовали, а там вода. Чудо произошло на таможне.
По слухам, архимандрит А. целомудрием не отличался. Неофит М. толкался однажды у них на приеме. Там была еще безумная мать с мальчиком-дегенератом. М. хотел куда-то пройти. Мать его двинула сзади, дитя вцепилось слева. М., человек с прошлым, не выдержал:
— Да что тут за бардак!
Отец-архимандрит принял на свой счет и обиделся ужасно.
Католические миссионеры вошли в проблему: как перевести для китайцев «Отче наш», где про хлеб насущный — они-то ведь хлеба не едят. Вышли из положения весьма прямолинейным путем: «Рис наш насущный даждь нам днесь».
С японцами было еще проще. Перевели — «пын» наш насущный.
«Пын» означает по-японски «простая пища». Слово происходит от латинского «панис», хлеб. Его занесли в Японию испанские монахи в шестнадцатом веке.
В Париже все люди, близкие к церкви, глубоко уважали престарелую мать Бландину. Она скончалась. На панихиду явилось много народу, среди прочих по случаю оказался С., наездом из Штатов.