Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 65)

Однако такое толкование имени или прозвища этой таинственной личности вряд ли верно и несомненно не является единственно возможным. Дело в том, что даже по-арабски слово «Баб» означает также «Ворота» или торжественно — «Врата». Пролив, отделяющий Африку от Аравии и соединяющий Индийский океан с Красным морем, именуется Баб-эль-Мандеб, то есть Врата Ужаса, так как в этих местах летом стоит ужасная жара, а лето там продолжается круглый год.

В таком значении «Баб» или «Баба» может приобретать и мистический смысл. Подобно суфийскому «Пути», «Врата» могут символизировать Дверь, открывающуюся в особое возвышенное состояние. Тогда некто, именуемый «Баб», должен представлять собой осуществленную Дверь, и духовное слияние и единение с ним равносильно проникновению через эту Дверь в высшие сферы.

В учебнике истории можно прочитать, как одно из таких лиц, по имени Баб[3], произвело в Персии лет сто назад чрезвычайное движение народа — бабизм, — которое удалось подавить только с помощью вооруженных войск. Причины возмущения описываются в учебнике как социальные и экономические, чтобы не сбивать школьников с толку, но это не должно мешать нам уразуметь ту явную истину, что, не зовись он Баб, вряд ли удалось бы ему вызвать такое отчаянное кровопролитие. Поскольку же «баба» в значении «старик» и «баба» в значении «дверь» вряд ли связаны общим происхождением — хотя и эту возможность не стоит вот так просто отбрасывать, — следует предпочесть, я думаю, второй вариант перевода, и тогда имя должно толковаться как «Досточтимая Дверь».

И тем не менее мы не можем останавливаться даже на этом.

Как бы ни переводилось, что бы ни означало его имя — Почтенный ли Старец, Досточтимые ли Врата, — ведь, может быть, и нет ничего невозможного в том, что имеются еще какие-то значения, и смыслы, и оттенки значений и смыслов, которые просто неизвестны или не приходят в голову рассказчику этой чудной истории — как бы оно, повторяю, ни толковалось, — в самом своем языковом инобытии при новом словесном воплощении имя Его несомненно теряет многое. Даже самый точный ученейший перевод с изобильнейшими комментариями, конечно же, не способен передать ту ступень, тот шаг, тот порог, который преодолевало сознание, скажу даже по старомодной традиции — дух преодолевал ступень, ту ступень, на которую возносился дух героя нашей истории — этого янки, одержимого героя, — когда в нем звучало имя Баба Джи.

Нельзя передать, что значило это имя. И сам он об этом нам уже наверное не расскажет.

История, которую я хочу здесь поведать, произошла в середине пятидесятых годов. В это время возникла и распространилась новая волна слухов об удивительном Баба Джи. Говорили всякое, но из различных сплетений выплывал наконец примерно такой возвышенный образ: Баба Джи обитает в Индии. Несмотря на то что ему более тысячи лет от роду, он, владея секретом вечной жизни, имеет вид человека в расцвете сил молодости, то есть примерно тридцатилетнего. Он пребывает в уединенных местах, гуляя там в окружении ближайших учеников, и лишь чрезвычайно редко допускает узреть себя прочим людям. Его лицо сияет, и он может творить чудеса…

Один американец, собственно «янки», наслушавшись этих и подобных рассказов, решил во что бы то ни стало познакомиться с Бабой Джи. Узнав, что тот живет в Индии, он раздал имущество друзьям и купил билет на пароход. Индия (по прибытии) вначале его разочаровала. Огромные жаркие города цивилизованного побережья, казалось, не обещали ничего чудесного. Но янки принялся расспрашивать всех и каждого, не пропуская ни одного. Отвечали по-разному. Многие просто не понимали, что хочет от них этот странный турист, и отмахивались, другие смеялись, некоторые только улыбались и показывали руками в непонятных направлениях. Хуже всего было то, что янки не знал ни слова ни на одном из наречий, на которых говорит в Индии ее разноплеменный народ, ни слова, кроме имени Баба Джи, и это имя он повторял направо и налево, не стесняясь ни полом, ни возрастом своих случайных собеседников, ни их общественным положением, равно тревожа почтенную многодетную мать и вертопраха, озабоченного парламентария и праздного метельщика улиц.

— Баб Джи? Где Баба Джи?

Прошло довольно много времени, прежде чем он понял, что следы ведут на север. Он отправился туда, все продолжая спрашивать по дороге. По мере приближения к горной стране улыбки становились все реже, а следы — определеннее. Люди показывали руками к вершинам и говорили: «Там». Но реже становилось и население. Уже неделю янки бродил по совершенно пустой дикой местности, не встречая никакого жилья. Последний, кого он видел, был глубокий старик, который тоже сказал: «Там», — и показал вверх. Американец взял у старика сыру и полез на скалу.

От острых камней и колючек его платье совершенно изорвалось, а конечности покрылись ссадинами и кровоподтеками. Несколько раз он едва не срывался с опасных откосов, но все продолжал карабкаться. Три дня он ничего не ел и уже был близок к отчаянию. Лохмотья не защищали от ветра, а вернуться было невозможно. Так блуждал он по царству льда и камней почти уже без всякой надежды, как вдруг, с трудом взобравшись на один особенно высокий утес, увидел перед глазами красивую долину, всю покрытую цветами и травами.

По краю долины шла группа людей в блестящих белых одеждах. Они о чем-то беседовали. Один особенно выделялся стройной осанкой и словно исходившим от него сиянием. Янки сразу понял, что это Баба Джи. Он устремился к нему, но под ногами была пропасть.

— Баба Джи! О Баба Джи! — закричал янки.

Люди стали медленно удаляться.

— О Баба Джи! Я хочу стать твоим учеником! — завопил янки громче прежнего.

Учитель обернулся на ходу, и все последовали за ним, становясь все меньше по мере удаления.

— Баба Джи! Баба Джи! Если ты не возьмешь меня, я брошусь за тобой с этого утеса! — кричал янки.

Ему показалось, что Баба Джи сделал призывный жест, но белые люди уже слились в одну сверкающую точку в самом конце долины.

С диким воплем кинулся янки прямо в пропасть и разбился об острые камни, которые торчали внизу. Тело его совершенно распалось. Он погиб.

Но Баба Джи сжалился над американцем, велел собрать все части трупа воедино и воскресил его с помощью заклинаний и трав, а позднее даже принял в общину.

Его там прозвали Упадика, что в переводе с санскрита означает Рухнувший.

II

428. ПРИХОТИ САМОДЕРЖЦА

Передают, будто император Николай Павлович имел мариниста Айвазовского в интимных фаворитах. У этого художника было много странных привычек: свои картины он писал, макая швабру в ведро с краской, а живопись потом разрезал и выставлял по частям. Виртуозность и темперамент в нем были таковы, что Николай произвел его в адмиралы и подарил часть Ялты.

Видели, например, такие сцены:

Плывет по морю Айвазовский в шверботе, а по берегу скачет верхом на коне монарх и кричит в восторге:

— Ты, Айвазян, царь морей, а я царь земель!

Этот союз земли и воды был прочен и просуществовал до самой смерти обоих.

429. О КАЛИДАСЕ

Раджа Бходжа управлял государством мудро и справедливо. Он выстроил крепости на границах, обнес города неприступной стеною, на башнях расставил дозорных в тюрбанах. Он призвал в свое войско множество раджпутов и сикхов, обеспечил наилучшим вооружением, дал им боевых коней, колесницы, верблюдов и мощные отряды слонов. Он украсил их доспехи золотом, серебром и дорогими камнями, он повелел им стеречь границы и водворять спокойствие на проезжих дорогах. Благодаря принятым раджой Бходжею мерам держава его процветала: в столицу стекалось лучшее, что только есть во Вселенной. Каждый вечер в царском дворце пировали, и души раджи и друзей услаждались там стихами поэтов. Первым из них был великий поэт Калидаса. Раджа всякий раз давал Калидасе большие подарки — так что благодаря щедрости Бходжи росла слава поэта, тот же, в свою очередь, не уставал прославлять неоскудевающее великодушие раджи, своего повелителя. А городская молва доносила слухи о том до самых отдаленных селений.

Однажды брамины в дальней глуши собрались потолковать.

— Хотя мы не можем жаловаться на свое положение, будучи под властью столь мудрого и просвещенного самодержца, оно как-никак оставляет желать лучшего, — сказал один.

— Все вокруг нас — какая-то тупая деревенщина, — сказал другой. — Священные обряды в пренебрежении, редко кто хочет тут слушать возвышенные гимны Ригведы, приносить богам жертвы молоком и сливочным маслом. Только и знают, что роются в земле, не помышляя о высоком, а нам с ними хоть пропадай.

Посовещавшись, брамины решили, что нет у них лучшего выхода, кроме как отправиться в столицу и там просить у раджи.

— Раджа чтит поэзию. Говорят, он дает Калидасе золотую монету за каждую строчку.

— А за четыре строки добавляет немалый рубин.

— А за поэму дает ожерелье.

— А за большую поэму — слона.

— А за драму, которая шла всего лишь вечер, подарил ему город со всеми доходами и таможнями на три дня пути по торговому тракту.

Подобными разговорами брамины скоротали дорогу к столице. В тени городской стены путники остановились поразмыслить.

— Мы должны обратиться к радже с разумным стихотворением.