по отравленным венам занюханной твари
по скрюченным одеревянелым артериям
развороченным трактом аорты
в изможденное думами коки горькое аево сердце.
Живое опровержение выживания наиболее
изворотливых в лабиринтах жизни,
40_ защищенный одним живейшим омерзеньем,
которое только способна внушить к себе сама мерзость,
Вечно гниющий на корню кустарника,
идущего ему же в пищу
Ай висит, впиваясь в гибкий сук тремя ногтями,
а порывистый ветер
знай раскачивает его как веер —
словно перезрелый плод ленивец Ай
висит на извилистых выступах измельчавшего
древа познанья добра и зла.
50_ А ведь предок Ая был в своем роде гигантом.
Огромный как медлительный слон неполнозубый ублюдок
бродил аев пращур между кокиевых баобабов,
сгребал дерн листвы и опухшей коры
рылом с надтреснутыми клыками зубами, ногами и лбом
ел его, мял и жевал.
Hо всё живое со временем утрачивает былое величие,
и вот, та же судьба ныне постигла и Ая.
Не превосходящий размерами жалкой макаки,
не выше ростом, чем заурядный зеленый лори,
60_ повиснул на черных крючьях мой хилый хиреющий выродок,
внушая простое брезгливое чувство каждому,
кто бы ни увидал его —
и так — истлевая, но не увядая,
словно бывалая ягода он пребывает.
Подобные таковым виды роятся в черепе Ая
одурманенном терпким ядом
его духовного и вещественного яства.
— Да чем, — так и вьется в рассудке Ая —
чем самому извиваться,
70_ преодолевая злокачественный предрассудок,
я лучше поставлю когтем по мелкой отдельной букве
на каждом единственном и неповторимом
листике моей вечной коки,
дабы явить искру мысли евкокиевой молекулы
зримым видом знака в материи ее матери-природы.
Но в ответ лишь шуршит кустарник:
Всё ведает древо бреда,
Да и аев много
В прутьях его таится.
241. О ТОМ КАК В 211-ОМ ГОДУ НАШЕЙ ЭРЫ КАРАКАЛЛА С ГИППОТИГРИДОЙ СРАЗИЛСЯ
Кесарь Каракалла огромной державой
правил. От Тахо с Гвадалквивиром до горла Дуная
и от низовий Рейна до плоской вершины безводного Сирта
простиралась мера владений его обладаний:
сумеречное пространство, в котором он чувствовал себя
как дома,
им всеми силами своей души обладая.
Наедине с собою Август Каракалла —
этот благочестивейший Пий из династии Антонинов,
расцветая мыслью мака пышней и острее стрекала,
10_ задумывался о судьбах, судил о делах, уповал о деяньях
предков — и древних, и не таких старинных,
к нему ближайших, ближних, близких,
дорогих, родных и прочих дражайших.
Между тем в Империи царило неравенство.
Сумрачное беспокойство терзало державу:
глубокие противоречия между бессодержательной
и пустой официальностью 
