Анри Ренье – Яшмовая трость (страница 100)

И воды Цидна с его смешались кровью.

Волшебница, довольно жеста твоей красы,

Чтоб подползла волчица, чтоб орел,

Еще вчера сурово паривший в латинском небе,

Тебя ласкал крылом и ел из рук твоих.

Но берегись, Судьба к великим мира

Завистлива! Галера гибнет порой у пристани!

Ты пал, Антоний, а назавтра Цезарь

Покажет Риму прикованную к колеснице

Клеопатру, побежденную и опозоренную,

Если только аспид не спасет тебя!

Так каждый вечер ты умираешь и встаешь из гроба,

Клеопатра, бессмертная, живая навсегда.

Потому что однажды вечером в каком-то кабаке,

При свете догоревшей сальной свечки,

Некто, сидя в конце стола за кружкой эля,

То погружаясь в мысли, то прихлебывая,

В то время как вокруг ругались и галдели,

Увидел в глубине прошедшего твой образ,

Взял за руку тебя с порога твоей могилы,

Чтоб возвести на шаткие подмостки,

Откуда влюбленный голос твой заставил повторять века

Имя Марка Антония и Вильяма Шекспира.

ОТЕЛЛО

Я думаю о вас, сеньор Отелло. Здесь,

В тех местах, где некогда вы жили. В этом порте

Ваша галера красная бросала якорь:

Весь Кипр единым криком приветствовал

Прибытье Мавра с мощною десницей,

Издалека приплывшего, чтобы защищать его.

Я вижу вас. Подошвы ваших ног

Касались этих плит, чей мрамор еще так тверд,

И ваша воинственная тень прошла по этой стене.

Я слышу, как звучит ваш голос мощный, властный;

Вы сделали салют у этой двери,

Где сейчас заходит геральдическое солнце,

Перед крылатым львом, доныне различимым,

Которым Венеция, во дни высокой славы,

Когда-то метила ворота своих далеких городов.

Но лев, давно источенный годами,

Теперь хранит, увы, одни развалины!

От Фамагусты теперь осталась дикая руина,

Торжественная, грузная, немая,

Которая двумя своими башнями хранит

Высокий готический собор средь пыльных пальм,

Качающих вершины в прозрачном, тихом, жарком,

Безмолвном воздухе.<...>[8]

СЕМЬ ЛЮБОВНЫХ ПОРТРЕТОВ

БОЖЕСТВЕННАЯ ТЕЛОМ ЛЮЦИНДА

Не в замке дедовском Люцинда рождена,

И ей не помнится в Италии владений,

Вот почему порой в ее глазах видна

Прекрасная печаль далеких сожалений.

Ведь не пленяли глаз плоды ей никогда

Тяжелой зрелостью и золотом румянца,

Не приходилось ей у круглого пруда

Ребенком наблюдать паденье померанца.

Во влажном сумраке, когда затихнет сад,

Под сводами кустов она не проходила

И, опершись рукой на мрамор балюстрад

В передзакатный час, мечтая, не грустила.

Она не слушала в тиши, наедине,

Что сонно шелестят умолкнувшие дали,

И розы лепестки, при выплывшей луне,

Из тонких рук ее, томясь, не опадали.