АНОНИМYС – Сокровища ханской ставки (страница 30)
Нестор Васильевич сохранял отрешенное молчание, глядя не то, чтобы мимо генерала, но как бы сквозь него. Толмачев снова вздохнул.
– Да-с, так вот оно и вышло. Собственно, случилось то, о чем я вас и предупреждал. Только в этот раз дело зашло дальше, чем даже я мог подумать.
– Позвольте все-таки узнать, почему фон Шторн оказался на свободе? – хмуро осведомился действительный статский советник.
Толмачев покачал головой: его превосходительство совершенно не желает понимать намеков и иносказаний. Что ж, придется говорить напрямую. Барона отпустили, не найдя в его действиях преступного умысла. Все предъявленные Загорским доказательства признаны не имеющими отношения к делу. Археология к числу преступлений не относится – пока, во всяком случае. Заодно отпустили и барышню… как ее там, Котик, кажется. И башибузука Ячменева тоже. Убийца, эстонец, конечно, пойдет на каторгу. Однако действовал он в одиночку, на свой страх и риск.
На лице действительного статского советника заиграли желваки.
– Ну, убийства – бог с ними. Но как же золотой конь Батыя? Или попытка украсть такую ценность уже никем в преступление не ставится?
Толмачев поднял брови.
– Какой золотой конь?
– О котором я писал в рапорте. Золотой конь, из-за которого, собственно, и начался весь сыр-бор.
Генерал покивал головой: ах, в рапорте! Действительно, что-то такое там было. Вот только рапорт Загорского положен в особую папку и отправлен в архив. А в действительности никакого золотого коня так и не обнаружили. Нет его. И, судя по всему, не было никогда. И даже следов его не наблюдается. Вот так-то, дорогой Нестор Васильевич!
Секунду Загорский хмурил брови, потом откинулся на спинку стула.
– Так, значит, он все-таки его заполучил, – сказал он с досадой. – Украл на глазах у всей правоохранительной машины Российской империи. Но как, как ему это удалось?
Толмачев поглядел на него с изумлением. Ей-богу, его превосходительство рассуждает не как многоопытный дипломат, а как подлинный младенец. Не может быть, чтобы за столько лет служения отчизне он не понял, на чем стоит их государство, прославленное среди прочих.
– На чем же оно стоит? – несколько неприязненно осведомился действительный статский советник.
– На самодержавии оно стоит, то бишь на абсолютной монархии, – ласково, как умалишенному, объяснил Толмачев Загорскому. – И сколько тут ни принимай конституций, сколько ни разводи парламентов, а решаться все и всегда будет на самом верху. А правоохранительная машина и вовсе тут не при чем. Это я вам скажу, как часть этой машины. А если вдруг часть взбунтуется против целого, так ее, часть эту, отвинтят и отложат в сторонку. Вы думаете, вам одному в физиономию плюнули? Полагаете, может быть, что мне приятно, что наглый этот остзеец избежал суда и заслуженного наказания? Вы думаете, я не пытался голос возвысить? Еще как пытался! И вот вам результат – сижу, как птичка на жердочке, жду, когда снимут с должности. Полагаю, еще два-три месяца продержусь, а там уж отправят туда, куда Макар телят не гонял. Найдут, так сказать, синекуру[30].
С минуту Нестор Васильевич молчал, потом сказал.
– И тем не менее, я не оставлю это просто так. Я дойду до великого князя, а если понадобится, то и до его императорского величества.
– Вы под великим князем разумеете Николая Николаевича[31]? – осведомился Толмачев. Усы его задумчиво шевелились. – Да, его императорское высочество любит лезть в чужие епархии и дела, прямо его не касающиеся, но тут, боюсь, его окоротят. Что же касается самодержца… Вы, очевидно, решили подать в отставку? В таком случае я предлагаю вам найти более спокойный и безопасный способ, например, спрыгнуть с третьего этажа. Я уже сказал вам и повторяю: я сделал все, что было возможно. Результат перед вами. Больше сделать ничего нельзя, хоть бы даже на нашу сторону перешли все великие князья Российской империи.
Загорский молча поднялся, и, не прощаясь, пошел вон. Перед тем, как выйти, остановился, распахнул дверь и повернул к генералу мраморное свое лицо.
– Если дело действительно обстоит так, как вы говорите, запомните мои слова: у России может не оказаться будущего.
Сказав так, он вышел вон.
Толмачев барабанил пальцами по столу и задумчиво глядел на закрывшуюся за Нестором Васильевичем дверь. Усы его беззвучно шевелились, как будто он все еще продолжал незаконченный разговор с действительным статским советником…»
Старший следователь перевернул последнюю страницу, отложил ее в сторону и посмотрел на генерала.
– Понравилось? – спросил Воронцов, сложив руки на животе и хитро поглядывая на Волина из-под полуопущенных ресниц.
– Как всегда, – улыбнулся тот. – Конец, правда, грустный.
– Грустный, – кивнул генерал. – Вот только это не конец. Дальше было еще интереснее. Больше того тебе скажу: вся эта история тянется до сих пор.
Волин изумился: шутите?
– Какие уж тут шутки, – покачал головой генерал. – Сейчас я все тебе расскажу в подробностях. Но сначала давай-ка помянем дружка моего и сослуживца Сашку, точнее сказать, полковника Александра Анатольевича Лукова. Так уж вышло, что был он моложе меня, а на тот свет отправился раньше. Да еще и, сам того не зная, собственной грудью меня прикрыл.
Он разлил по рюмкам коньяк, поднял свою.
– Светлая память полковнику Лукову!
– Светлая память… – эхом повторил старший следователь.
Они выпили, не чокаясь. Генерал не поставил рюмку на стол, задумчиво вертел в руках.
– Пробирает, – вдруг сказал он.
– Что? – не понял Волин.
– Я говорю: коньяк пробирает, – отвечал тот нетерпеливо. – Хороший знак. Если коньяк пробирает, значит, есть еще порох в пороховницах. Значит, поживем еще.
Старший следователь кивнул: поживем, конечно, поживем, Сергей Сергеевич, о чем речь? Генерал со стуком поставил рюмку на стол, взглянул на Волина. Тому на миг показалось, что глаза его, желтые глаза старого филина наполнились вдруг молодой ясностью.
– Слушай, – сказал генерал, – и слушай очень внимательно. Потому что история эта все еще продолжается, и конец ее, может быть, зависит от нас с тобой…
Глава девятая. Допрос коменданта
Из-за стены гремят бравурные аккорды, трофейный баян фирмы «Вельтмайстер» вовсю наяривает песню Матвея Блантера «Молодость». Командует баяном, то есть растягивает меха и жмет на кнопки сосед Сашки по коммуналке, военный инвалид Иваныч. Однако просто играть ему мало, Иваныч выпил и желает еще и петь. А поскольку человек он веселый и, несмотря на отсутствие левой ноги, даже озорной, слова он выбирает не самые благонадежные. Стена не может полностью заглушить его молодецкий баритон, который сейчас надрывается так, как будто до самого Кремля желает допеться:
Казалось бы, вполне советская песня, никакой крамолы, однако Сашка видит, как напрягается мать. Она Иваныча хорошо знает и знает, что ждать от него можно любой шалости. И шалость тут же является – уже в припеве. На мотив той же «Молодости» Иваныч продолжает драть горло.
– Алкаш несчастный, – злится мать, – ему-то терять нечего, а нам каково? А ну, как услышат, донесут? Ведь всю квартиру потом перетряхивать будут: кто слышал, кто не слышал, почему не сообщил куда надо…
Она сердито смотрит на Сашку: чего он тут сидит, уши развесил? Пошел бы лучше на улицу, погулял, и то толку больше.
Сашку два раза просить не надо, он живо обувается и выбегает из дома. На улице солнце ослепляет его, и пару секунд он стоит, ошалело щурясь. Впрочем, непонятно, от чего он больше ошалел – от солнца или от пения Иваныча, которое все крутится у него в голове, в особенности же – самодельный припев.
Песня эта переделана так, что поется в ней про юных пионеров. А он, Сашка, как и все нормальные советские дети, и есть не кто иной, как юный пионер. Выходит, то, что поет в своей песне Иваныч, это именно обращение к нему, как пионеру и даже, можно сказать, призыв.
Сашка не вчера на свет родился, дружки давно объяснили ему, откуда берутся дети. Но, кажется, в клятве юного пионера никаких указаний на этот счет нет. И уж подавно нет там инструкции, чтобы заваливать своих же товарищей, юных пионерок, на скамейку. Нужно ли говорить, как странно Сашке слышать подобные песни – пусть даже и в исполнении человека заслуженного, фронтовика, отдавшего ногу в борьбе с фашистской гадиной за торжество идей социализма во всем мире…
Но тут, однако, размышления его прерываются самым грубым образом. Погрузившись в раздумья, он не замечает, что его собственные ноги завели его в соседний двор, на территорию врага. Опаздывая в школу, он иногда пробегает здесь по утрам, когда народ идет на работу. В это время шпана обычно прячется по углам и такой пробег почти безопасен. Но сейчас, ближе к вечеру, это может оказаться чистым самоубийством. Может – и оказывается.
– Дяденька, дай десять копеек, – сверху вниз на него издевательски глядит вечный второгодник Василий Сумкин по кличке Рында. Что такое значит эта кличка, Сашка, конечно, не знает, да и не очень-то интересуется. Достаточно того, что шестнадцатилетний Рында наводит нечеловеческий ужас на всех окрестных подростков, да и взрослые стараются обходить его стороной.