АНОНИМYС – Сокровища ханской ставки (страница 29)

– Уверяю, вы ошибаетесь, – спокойно возразил барон. – У меня есть гораздо более весомые основания для уверенности, чем какой-то там жандарм.

– Так или иначе, здешний жандармский офицер был подкуплен, – заметил Загорский. – Лишнее доказательство тому – неудачная попытка помешать Ганцзалину задержать Варвару Евлампиевну, которую жандармы предприняли в поезде.

Вошедший на этих словах в кабинет Ганцзалин сказал, что обед скоро поспеет.

– Прекрасно, – кивнул Нестор Васильевич. – Однако я, с вашего позволения, закончу свой рассказ.

Итак, действительный статский советник и его помощник засели в разных концах села. Нестор Васильевич не без оснований полагал, что именно этой ночью барон вытащит из озера золотого коня и попытается увезти его прочь. Загорский специально объявил о своем отъезде, чтобы развязать фон Шторну руки.

Так оно и вышло. Ганцзалин легко остановил машину, которую вел Арво и в которой не было ничего, кроме тюков с соломой.

– Кстати, о воскресшем Арво, – прервал сам себя действительный статский советник. – Когда он пропал, я всерьез полагал, что его могли убить. Я понимаю, почему он, рискуя жизнью, написал мне письмо. Он решил, что после убийства Саара и следователя Персефонова очередь рано или поздно должна будет дойти и до братьев Мяги. То есть, когда надобность в них отпадет, с ними поступят так же, как с бедным Сааром – чтобы они каким-то образом не выдали тайну ханского сокровища.

Он посмотрел на фон Шторна. Тот только плечами пожал.

– Однако я переоценил способности господ заговорщиков, – продолжал Нестор Васильевич. – О письме они ничего не знали, просто Арво был отослан бароном, чтобы пригнать машины со станции. Те самые машины, одна из которых должна была увезти коня Батыя, а другая – сбить с толку господина учителя. Когда же я спросил, куда исчез Арво, они решили сделать вид, что он самовольно куда-то отлучился. Понятно, что признаваться в его убийстве Гуннар и не собирался, просто решил заморочить мне голову. Тут стоит заметить, что Гуннар действительно крайне предан своему барону и готов не только в тюрьму за него пойти, но даже и на плаху.

Итак, Арво поехал на машине с фальшивым грузом. Его легко остановил Ганцзалин. Однако Загорский предполагал, что дело этим не кончится. Было совершенно ясно, что господин Ячменев собирается отбить коня у барона. Действительный статский советник был уверен, что Дмитрий Сергеевич прибегнет к помощи товарищей по партии, приведет группу подпольщиков, чтобы отбить сокровище, если барон начнет сопротивляться. В этом случае Ганцзалин должен был исчезнуть, не вступая в бой, но максимально осложнить грабителям передвижение, например, расстрелять двигатель и пробить колеса.

– Однако, господа, случилось чудо, – Загорский обвел веселым взглядом публику. – Господин Ячменев решил не привлекать к делу товарищей. Вопрос – почему? Может быть, Дмитрий Сергеевич сам нам об этом расскажет?

Учитель, однако, был краток.

– Идите к черту, – только и сказал он, после чего отвернулся к двери.

Действительный статский советник развел руками: похоже, пребывание в среде революционеров огрубляет характер. Хорошо, он сам все объяснит. Итак, дело в том, что в процессе поисков Ячменев передумал. Золотой конь так часто вставал перед его мысленным взором, что он решил не отдавать его на нужды партии, а воспользоваться им сам, так сказать, в сугубо личных целях. Вы скажете, конечно, что это слабость. Спорить Загорский не будет – это действительно слабость. Впрочем, для революционера вполне простительная. Всеобщее благоденствие – дело труднодостижимое, а личного счастья никто не отменял. Именно поэтому Дмитрий Сергеевич и пошел на ограбление один.

– Это правда? – Варя остановила свой взгляд на Ячменеве, лицо ее было совершенно бледным. Учитель, однако, не глядел на нее.

Она вскочила со стула, подошла к скамье, взяла его за плечи, встряхнула.

– Дмитрий! Отвечай, это правда?

– Не трогай меня, – глухо проговорил Ячменев. – Я ничем тебе не обязан…

Секунду барышня испепеляла его взглядом, потом на лице ее застыло скорбное выражение.

– Мерзавец, – сказала она негромко. – Негодяй. Я так верила тебе, а ты…

Она отвернулась от Ячменева и подошла к окну. С минуту молча смотрела на улицу. Потом, собравшись с силами, взглянула на Загорского. Черты лица ее заострились, глаза были непроглядно черны.

– Он действительно соблазнил меня, – с трудом выговорила она. – Но не мужскими своими достоинствами, а верой в революцию. Он говорил, что благодаря большевикам будут осчастливлены многие миллионы по всей земле, что деньги, полученные за золотого коня, пойдут на восстановление социальной справедливости. И вот, когда дошло до дела, он оказался пошлым, тупым и трусливым фили́стером, худшей разновидностью мещанина. Я ради идеи готова была на преступление, а он предал меня. И, что хуже всего, он предал революцию. Барон – просто жадный стяжатель, типичный представитель своего класса, от него можно было ждать всего, чего угодно. Но меньше всего я могла думать, что на предательство способен Ячменев. – Она покачала головой. – Нет, он заслуживает самой тяжкой кары. Любое наказание будет для него недостаточным.

Воцарилось гнетущее молчание. И среди молчания этого раздался вдруг негромкий голос Ганцзалина.

– О, сколько нам открытий чудных готовят разные иуды…

Загорский посмотрел на него с укором и попросил не трогать Пушкина. Если ему хочется сказать что-то особенно мудрое, пусть перевирает пословицы и поговорки. А поэзия, друг Ганцзалин, не затем существует, чтобы валять ее в пыли. Поэзия – это дар богов…

Кабинет командира Отдельного жандармского корпуса генерала Толмачева выглядел разоренным, как пчелиный улей, на который покусился бурый медведь. Мебель, разумеется, стояла на месте, но все мечи и шашки, все экзотические картины, все булавы были сорваны со стен, которые теперь казались голыми, словно купальщицы французского художника Поля Сезанна.

Посреди этого леденящего сердце разгрома сидел за столом угрюмый Толмачев и мрачно смотрел в зияющую пустоту перед собой. Внезапно дверь открылась, и в кабинет вошел его превосходительство действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский.

Если бы знавшие Загорского люди, да хоть бы даже его помощник Ганцзалин увидели его в эту минуту, они немало были бы поражены трансформациями его внешности. Всегда приветливый и светский, сейчас он шел, словно аршин проглотил. На бледном лице сошлись черные брови, каре-зеленые глаза метали молнии. Толмачев озабоченным взором сопровождал его грозный проход.

Действительный статский советник дошел ровно до середины кабинета и встал там, похожий на духа мщения.

– А, Нестор Васильевич, – невесело заговорил генерал. – Мне сказали, что у вас какое-то срочное дело…

– Да, дело срочное, – погромыхивающим голосом отвечал Загорский.

– Прошу садиться, – Толмачев все так же невесело указал ему на стул.

– Благодарю вас, я постою.

Тут взгляды их встретились и несколько времени они жгли друг друга глазами. Первым не выдержал генерал. Он отвел взгляд и пробурчал куда-то себе под ноги:

– Так что у вас за дело?

– Господин генерал, – голос у Нестора Васильевича звучал крайне резко, – я бы хотел знать, что означает вся эта история?!

Толмачев повернул голову и посмотрел в окно. В окне, однако не было ничего нового и интересного, один только серый город святого Петра, который к осени начал уже понемногу смурнеть и дождить. Вероятно, если бы можно было выйти в окно, генерал бы вышел и пошел прочь куда глаза глядят. Но в окно выйти было нельзя, это было верное падение на мостовую и перелом шеи. Поэтому Владимир Александрович вздохнул и перевел глаза обратно на Загорского.

– Вы, верно, насчет барона фон Шторна?

– Точно так, – отвечал действительный статский советник. – Хотелось бы знать, каким образом человек, изобличенный в опасном преступлении, оказался на свободе и к тому же смог покинуть пределы Российской империи?

Усы Толмачева дрогнули и замерли. Замерли и глаза его, неподвижно глядевшие на Нестора Васильевича.

– Каким образом, вы говорите? Да очень просто: сел на поезд или пароход – и покинул.

Нестор Васильевич нахмурился.

– Не юродствуйте, ваше высокопревосходительство, вы прекрасно понимаете, о чем я.

Тут уже нахмурился сам Толмачев: не кажется ли господину Загорскому, что он переходит границы?!

– Ну, так вызовите охрану – и пусть она вышвырнет меня отсюда!

Несмотря на все свое самообладание, Нестор Васильевич пребывал в таком бешенстве, что на миг даже генералу сделалось не по себе. Он, однако, нашел в себе душевные силы подняться с места и подойти к действительному статскому советнику. Коснулся его плеча и сказал тихим голосом:

– Нестор Васильевич, голубчик, прошу вас, сядьте – и мы спокойно обо всем поговорим.

Несколько секунд Загорский стоял молча, потом все тем же бронзовым шагом обошел генерала и сел на стул возле стола. Генерал вернулся на свое место. Посидели так с полминуты, не глядя друг на друга, потом генерал заговорил.

– Вот, изволите видеть, собираюсь переезжать. Дали понять, что вскорости не будет командира Отдельного Жандармского корпуса генерал-лейтенанта Толмачева. Так сказать, приглашают на выход. Может быть, к МВД припишут, может, еще куда…