АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 21)

Загорский махнул рукой – если Шурка погиб, нет смысла хранить тайну.

– Дело вот в чем, – сказал он, – я самодеятельный актер, играю в лагерном театре «ХЛАМ».

Аббат Фариа оживился: этот театр он хорошо знал и до того, как попал на Секирку, ходил туда регулярно, стараясь не пропускать ни одной премьеры.

– Да, – сказал Загорский. – Так вот, в лагерь я попал совсем недавно, а в театре играю всего неделю. До меня мои роли исполняли князь М-ов и актер Калитин…

– Калитина не помню, а князя знаю, – заметил сосед из-за стенки. – Человек он был хороший, а актер – никуда не годный. Впрочем, это неважно, рассказывайте дальше.

И Нестор Васильевич рассказал всю историю с убийствами.

– Так вы думаете, что актеров убил Шурка, причем сделал это по наущению начальства? – оживился Фариа. – Крайне интересная версия. И на мой взгляд, вполне правдоподобная.

– Вы полагаете? – хмуро спросил Загорский.

– Я почти уверен, что так оно и было. Вот только с заказчиком вы ошиблись. Заказал ваших актеров не Васьков, конечно – это грубая и тупая скотина. Заказал их не кто иной, как начальник лагеря Александр Петрович Ногтев.

Нестор Васильевич удивился. Что за ерунда, зачем Ногтеву убивать лицедеев? Аббат отвечал, что наверняка, конечно, он знать не может. Но есть основания полагать, что Ногтев бредит театром и в глубине души считает себя великим актером. Ногтев думает, что он утонченная личность, завидует изяществу и благородству аристократов и желал бы сам с ними сравняться. Но в жизни сделать это невозможно, и он хотел бы по меньшей мере играть аристократов в театре. Однако сказать это напрямую Ногтев, конечно, не мог и решил таким образом намекнуть театральным деятелям…

– Хламовцам, – уточнил Загорский.

– Да-да, именно хламовцам, – подтвердил аббат Фариа. – Так вот, он надеялся, что, когда место освободится, на главную роль могут пригласить его. И тогда он просто убил конкурентов – первого, а затем и второго.

– Простите, но теория ваша звучит дико, – вымолвил Загорский, когда к нему вернулся дар речи.

Аббат с ним не согласился. Эдмон Дантес недооценивает значимости тщеславия, это одно из самых сильных чувств. А уж неудовлетворенное тщеславие само по себе способно разорвать человека на части. Это так же больно, как счастливый соперник в любви. Может быть, даже больнее.

– Ну, предположим, – сказал Нестор Васильевич несколько нетерпеливо. – Предположим, Ногтев заказал Шурке убить князя, потом Калитина – и что дальше?

– Выполнив заказ, Шурка, видимо, надеялся, что его оставят в покое. Однако я думаю, что на следующую же ночь его самого попытались убить другие уголовники. Ногтев, так сказать, стал заметать следы. Шурка понял, что в лагере ему не жить и решил удариться в бега. Но неудачно. Его поймали, водворили в Секирку, здесь он пробыл день и часть ночи, и рано на рассвете его тайком увели. После чего я услышал два отдаленных звука, похожих на выстрелы, и Шурка больше не вернулся.

Звуки, похожие на выстрелы не означают, что расстреляли именно Шурку. Загорский предположил, что Старого могли отправить обратно в роту.

– Могли, – согласился аббат. – хотя это крайне маловероятно. Во-первых, за попытку побега здесь обычно держат месяцами, а не одни сутки. А, во-вторых, вы, судя по всему, искали его в лагере – и не нашли?

Загорский молчал.

– Миль пардон, – продолжал аббат Фариа. – Насколько я понял, все роли убитых отдали именно вам. Если мы правы, и их убили по заказу Ногтева, то примите мои глубочайшие соболезнования – этот человек ни перед чем не остановится…

– Давайте-ка спать, – перебил его Нестор Васильевич, – утро вечера мудренее.

Глава восьмая. Восставший из мертвых

Изъятый на следующий день из Секирки Загорский был задумчив и немногословен.

– Бога ради, скажите, что адский ваш променад прошел не впустую, – сказал Миша, пока они шли к своей роте. – В противном случае Коган меня убьет. Пока он уламывал Васькова вас отпустить, у него поседели волосы даже на груди.

Загорский отмахнулся: не так уж это страшно, на груди волосы можно и побрить. Парижанин напомнил ему, что они в лагере, среди уголовников, у которых свои представления о чести и мужественности. А если серьезно – что все-таки удалось ему узнать в штрафном изоляторе?

– Простите, Миша, – отвечал Нестор Васильевич, – но этого я не могу сказать даже вам.

На это Парижанин обиженно заметил, что господин фармазон уж слишком скрытен для своей масти. Кем, интересно, был он до того, как взялся толкать бриллианты и золото?

– Мсье Егоров, вы можете и дальше упражнять свою наблюдательность, но я бы вам категорически не советовал предавать огласке любые ваши догадки, – строго сказал Нестор Васильевич.

Миша поднял руки: сдаюсь. В конце концов, неважно, кто такой Василий Иванович Громов, важно, что они прямо сейчас двинутся на репетицию новой пьесы, которую написал Лидин. Кстати, вспомнил Парижанин, Громова искала женщина.

– Что за женщина?

– Из каэров, графиня К.

– Мне нужно с ней встретиться! – немедленно объявил Нестор Васильевич. – Как это сделать?

Миша объяснил, что это не так просто – женбарак обнесен колючей проволокой и хорошо охраняется. Проще всего обратиться к шпане – у них везде есть знакомства. Ну, или ждать, пока она сама не появится на горизонте снова. Загорский хмуро кивнул, после чего они двинулись на репетицию.

Нестору Васильевичу предстояло сделать важный выбор. Версия аббата Фариа не давала ему покоя. Скорее всего, это был бред сумасшедшего. Да, при разговоре он казался здоровым и даже остроумным, но ведь известно, что умалишенные очень ловки и легко прикидываются нормальными. Если же он с самого начала был здоров, почему так ужасно кричал в своей келье? Нет, тут явно что-то не то. Во всяком случае, слепо доверять его словам не стоит.

Однако с другой стороны, все-таки был маленький шанс, что аббат прав – пусть даже он трижды помешанный. Начальник концлагеря, который уничтожает актеров-конкурентов – недурная история для бульварного романа. Может быть, пойти путем принца Гамлета? Написать пьесу о том, как некий начальник заказал убийство актера, потому что ревновал его к Мельпомене. Затем поставить ее, показать Ногтеву и посмотреть на реакцию!

Идея выглядела соблазнительно, но пришлось ее отвергнуть. Причина была довольно очевидной: совершенно неясно, как отреагирует Ногтев на такой спектакль. Поняв, что разоблачен, он может просто-напросто расстрелять всех занятых в представлении актеров вместе с драматургом и режиссером. Нет, это путь эффектный, но слишком рискованный. Надо искать что-нибудь более простое и одновременно – тонкое. Что-то такое, что прояснит ситуацию, но не вызовет взрыва…

На репетиции Нестор Васильевич был как-то странно рассеян. До такой степени, что режиссер даже сделал ему замечания.

– Господин фармазон, – заявил Глубоковский решительно, – у нас тут не ювелирный магазин, тут нужно внимание и полная концентрация на деле. Это искусство, и оно не терпит работы спустя рукава.

Загорский улыбнулся и без всякой видимой связи спросил, не предлагались ли когда-нибудь роли в спектакле начсоставу лагеря? Все удивились: а зачем? В ХЛАМе полно своих исполнителей, в крайнем случае всегда можно рекрутировать новых.

– Это могло быть интересно, – не уступал Нестор Васильевич. – Начальство в качестве актеров тюремного театра – согласитесь, ход весьма неожиданный.

– Что тут может быть интересного? – рассердился Глубоковский. – Вы видели эти суконные рыла? Они застрелить не могут нормально, не то, что в театре играть.

– Борис Александрович, тут вы не правы, – укоризненно сказал Миша Парижанин. – Каждый год они прекраснейшим образом расстреливают тысячи людей и мы тому свидетели. Лучших палачей, я полагаю, не сыскать.

Глубоковский осведомился, не хочет ли Парижанин предложить, например, заместителю Ногтева Эйхмансу роль палача? Нет, не хочет? Тогда о чем разговор! Тем более, у них и нет в репертуаре пьес с палачами.

– Пьесу, в крайнем случае, и написать можно, – заметил Загорский. – Но только без палачей, разумеется. Что-нибудь более изящное – аристократия там, иностранцы и все в таком роде. Это было бы выгодно по целому ряду причин. Во-первых, пьесу, где играет начальство, никто не запретит и не снимет. Во-вторых, аншлаг обеспечен.

– А в-третьих, если начальство будет освистано, расстреляют к чертовой матери нас всех, не входя в детали, – сказал Акарский. – Это будет легкая и быстрая смерть. Парижанин об этом уже говорил, просто вас, Василий Иванович, на том совещании не было.

Миша задумчиво кивнул и посмотрел на Нестора Васильевича. Ну, если даже на минутку сойти с ума и предположить, что они согласятся, к кому же из начальства отправиться? К Васькову, Эйхмансу, кому-то еще?

– Не нужно мельчить, – сказал Загорский. – Предлагаю направиться прямо к Ногтеву.

Ответом ему был дружный взрыв хохота. Глубоковский поморщился – господин Громов казался ему разумным человеком. Что можно предлагать Ногтеву, он же, простите, дегенерат… Последнее слово режиссер произнес шепотом.

– Актер-дегенерат – обычное дело в театре, – заявил Нестор Васильевич. – Раньше почему-то такие актеры никого не смущали.

– Да потому что обычного дегенерата всегда можно сослать в осветители, – отвечал режиссер. – А попробуй-ка сослать Ногтева. Да он сам нас всех сошлет на тот свет!