АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 22)

Загорский в конце концов согласился: пожалуй, что и так. Впрочем, он ведь предлагал это не серьезно, в порядке шутки. А теперь, наверное, самое время продолжить репетицию…

После репетиции Загорский не вернулся к себе, как можно было ожидать, но отправился в Покровский собор, к дружкам-уголовникам. Камыш, Яшка-Цыган и Пичуга развлекались, играя в карты. Пичуга сидел уже без штанов и рубашки, практически с голым задом – друзья обобрали его, как липку.

– Как не стыдно, братва, – укоризненно сказал Загорский, – своего же кореша на штаны раскрутили! А ну, давайте все назад…

Несмотря на проповеди и сомнительные для уголовника призывы к нравственности, братва ужасно рада была видеть старого фармазона.

– А говорили, что ты, Василий Иванович, в Секирку попал, – проговорил Камыш. – Насвистели, что ли?

Нестор Васильевич кратко отвечал, что в изолятор он попал по ошибке, и все очень быстро выяснилось.

– Хе, выяснилось, – хмыкнул Яшка. – У нас, когда выясняется, не выпускают, а дополнительный срок отвешивают.

– Мне нельзя дополнительный срок, – сказал Загорский, – я театральная звезда. Яшка, пойдем-ка, проветримся.

Отбой еще не пробили, так что они спокойно вышли на улицу, прямо в ночь. Нестор Васильевич блаженно повел носом.

– Странное дело – лагерь, тюрьма, а воздух божественный.

Яшка только хмыкнул в ответ: он чего, о свежем воздухе явился беседовать?

Нестор Васильевич, разумеется, хотел говорить вовсе не об атмосферных явлениях. Ему нужно было узнать, может ли Цыган связаться с женбараком и найти там одну женщину?

– Любовь? – понимающе кивнул Яшка, потом почесал в затылке и сказал: – Да пожалуй, что и можно будет найти… Надо с братвой побалакать.

– Только никому не говори, что для меня ищешь, – предупредил Загорский. – Сегодня сможешь?

– Сегодня уже никак, давай завтра.

Ну, завтра так завтра. На том и разошлись.

Весь следующий день прошел в заботах и репетициях, а вечером был спектакль. Это был бесплатный спектакль, какие шли два раза в неделю по будням, в отличие от платных – те показывались в субботу и воскресенье. Народу в бывшей монастырской трапезной, переделанной под театр, набилось столько, что, казалось, будто люди висели на стенах и даже на потолке. И это, вероятно, недалеко было от истины. Ротные командиры и старосты в серых бушлатах и шинелях, с нашивками на руках, распоряжались в зале, усаживая на лучшие места блатных и просто нужных людей.

В платные дни атмосфера была несколько иная, там каждый занимал место согласно купленному билету, который лично приобретал внизу, в кассе. Это создавало удивительное чувство – как будто в лагерь проникал ветер свободы, и заключенные на короткое время делались обычными вольняшками, или, говоря фраерским языком, полноправными гражданами. Так же, как и в театрах на большой земле, при входе в фойе контролер отрывал кусочек билета и только после этого пропускал в зал.

Пройдя контроль, люди чинно ходили по фойе, сидели вдоль стен, слушали, как из зала доносятся звуки разогревающегося оркестра. Но самым главным чудом и самым главным удовольствием платных спектаклей становились женщины. Театр был единственным местом в Соловках, где заключенный мог поговорить с женщиной свободно, не на бегу, не украдкой.

Но даже и на бесплатных спектаклях с их хаосом и неразберихой со сцены в зал все равно сходило чудо, чудо настоящего искусства. Вот где становилось совершенно ясно, что театр – поистине удивительный дар людям от богов, дар, способный преобразить и осветить даже самую глухую тьму.

Спектакль снова прошел на ура, а по окончании его у выхода ждали Загорского трое уголовников – Камыш, Яшка и Пичуга. Режиссер Глубоковский, с которым выходил из театра Нестор Васильевич, посмотрел на них с величайшим подозрением:

– Вам что угодно, молодые люди?

– Это ничего, это мои знакомые, – успокоил его Загорский.

Отошли в сторону, чавкало под ногами грязное лагерное бездорожье. Яшка хмуро лузгал семечки, Камыш курил и прятал глаза, Пичуга в своей буденновке переминался на заднем плане, видимо, ощущая себя малополезным статистом в окружении столь серьезных людей. Начинать разговор никто не торопился. Пришлось начать Загорскому.

– Какие новости? – спросил он.

Новости были плохие и хуже некуда. Загорский велел начать с просто плохих.

Плохая новость заключалась в том, что Яшке удалось отыскать графиню, но как раз накануне ее разбил удар. Как говорили ее товарки, сначала у графини стал заплетаться язык, потом она просто повалилась на землю. Теперь вот лежит в санчасти и молчит. На большой земле, может, и откачали бы. Здесь же, без хороших врачей и медикаментов надеяться не на что.

Загорский, выслушав Цыгана, закусил губу и неподвижно смотрел теперь вниз, в землю, словно графиня уже покинута этот мир, и он прозревал ее тело, лежащее под землей. Яшка деликатно ждал, пока старый фармазон спросит о второй новости. А Загорский не спрашивал, он думал о чем-то. Точнее говоря, не думал – вспоминал.

Нет, они никогда не были с графиней К. в любовной связи, хотя Нестор Васильевич помнил ее еще молодой женщиной. Но она всегда вызывала у него какой-то трепет и восхищение – в первую очередь своим ангельски кротким характером, столь редким при настоящем, глубоком уме, которым графиня была наделена от природы. Странным образом она так и осталась незамужней, хотя казалась завидной партией. Причиной стала сердечная драма: когда графиня была совсем юной, ее жених погиб от несчастного случая. Судя по всему, после этого бедная женщина дала зарок не выходить замуж и хранить верность своей первой любви.

Кочевая жизнь Загорского не позволяла им видеться часто, но Нестор Васильевич знал, что дом графини – то место, где ему всегда рады, где его примут и укроют от любых бурь, даже если против него ополчится весь мир. Но началась революция, и графине самой понадобилась защита, а его в этот миг не случилось рядом.

И вот она оказалась на Соловках, где судьба ее предрешена. И даже здесь, уже встретившись с ней, Загорский не смог уберечь ее от жадных лап судьбы… Страшно подумать, какие потери приходится переживать ему в последние годы! Да точно ли до сих пор хранит его Фортуна, или с возрастом груз этот стал непосильным даже для всемогущей богини?

Яшка деликатно кашлянул, прерывая его невеселые мысли, и спросил:

– Ну, что, вторую новость можно?

– Давай вторую, – безучастно кивнул Загорский.

– Тебя, Василий Иванович, убить хотят.

Как ни расстроен был Загорский, но при этих словах воленс-ноленс навострил уши. Убить? Кто? И как это стало известно?

По словам Цыгана, известно это стало совершенно случайно. Пичуга поздно вечером прогуливался неподалеку от роты, где обретался Громов. Тот как раз возвращался с репетиции. Пичуга хотел было подойти, поболтать, но застеснялся.

– Он у нас стеснительный, как девушка: ему лысого покажи, он покраснеет, – объяснил Яшка, но Громов прервал его: давай дальше.

А дальше было так. Пичуга не пошел за Громовым, а остался стоять в тени, где его никто видеть не мог. И вдруг заметил, что от стены отделился темный силуэт и потрусил за Василием Ивановичем. Когда Громов притормаживал или поворачивал голову, шпион тут же падал на землю или уходил в тень. Стало ясно, что он не просто так за Громовым ходит, а с конкретной целью.

– А какая может быть еще у него цель, кроме как убить тебя, – подытожил Цыган.

Загорский недоверчиво покачал головой. Странно, что сам он за собой слежки не заметил – у него на это нюх хороший.

– А потому что уж больно ловок этот черт, – объяснил Яшка. – Только Пичуга хотел за ним пойти, тот и растаял в воздухе, как привидение.

– Ладно, – сказал Загорский, – в любом случае, интересно. Пичуга этого черта не опознал, случайно?

Оказалось, что нет. Темно было, лица не видно.

С минуту Загорский раздумывал. Для Цыгана такие долгие размышления были невыносимы, он не выдержал и снова заговорил. Тут, говорил Цыган, сколько ни думай, а грохнут Василия Иваныча. Единственный способ спастись – грохнуть мокрушника первыми. Одна только проблема: неизвестно, кого именно надо грохнуть. Ежели бы, например, они с Пичугой и Камышом тоже были актерами, то могли бы всюду ходить с Громовым и охранять его. Но они на общих работах, так что, видно, придется ему самому о себе побеспокоиться, и не хлопать ушами попусту…

Внезапно Нестор Васильевич задал вопрос, как будто бы вовсе не имеющий отношения к делу.

– Скажи, Цыган, а в санчасть трудно будет попасть?

Яшка посмотрел на него с интересом.

– В санчасти укрыться хочешь? Хитро придумано. Ее снаружи охраняют и посторонним зайти туда не так-то легко. Да и мочкануть тебя на глазах у прочих больных будет не так-то просто…

Для визита в санчасть Загорский выбрал боль в почках – на Соловках вещь чрезвычайно распространенная, в частности, из-за гнилой, нечистой воды и из-за плохих условий содержания в целом. К счастью, как артист он был освобожден от общих работ и отпрашиваться ему не пришлось – да никто бы его и не отпустил. Надо к врачу – иди после работы. А то, что врач тоже человек, и ему тоже отдыхать надо – это никого не заботило. В результате многие доходили до врача только вперед ногами, когда помочь было уже никак невозможно.

Когда Нестор Васильевич явился к санчасти, рядом, греясь в теплых весенних лучах, вальяжно посиживал стрелок-красноармеец. Увидев Загорского, хотел что-то строго спросить, но разморенный, ничего не сказал и только лениво махнул рукой: проходи, золотая рота[25].