АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 20)
– Шурки нету, – прошептал кто-то рядом, – кончили Шурку. А ты, фраерок, не спи, если жизнь дорога…
Загорский изумился, покрутил головой – но ближайший сокамерник лежал от него метрах в десяти, вместе с тремя другими из согревающей группы. Неужели это заговорила с ним его собственная интуиция – вот так, на лагерной фене? Впрочем, неважно, кто именно говорил, важно, что сказано было по делу.
Нестор Васильевич улегся как можно более неудобным образом, чтобы не заснуть ненароком, и приготовился ждать, пока камера впадет в мутную беспамятную спячку, похожую на ту, в которую впадают медведи зимой.
Загорский собирался бодрствовать всю ночь, но усталость последних дней, плохой сон, голод и холод сделали свое дело. Он не заметил, как провалился в зыбкую тьму, и не видел, как к нему подкрался сзади шнырь с обломком кирпича в руке. Короткий взмах, тупой звук – и шнырь быстро отполз в сторону.
Уголовники, еле видные в темноте, загомонили негромко, зашевелились, поползли, словно змеи, к телу Нестора Васильевича.
– Готов? – спросил из мрака суровый голос.
– Кажись, да, – отвечал шнырь.
– Белье долой, прикалывай тушку – и в разделку, – велел голос. – Только юшкой не замажься.
В руках ближнего к Нестору Васильевичу уголовника блеснул длинный острый нож…
Учитель Тай стоял над Загорским и придирчиво взирал на него сверху вниз. Загорский изогнулся мостиком лицом вниз: уперся в землю с одной стороны лбом, с другой – носками и из последних сил удерживал такое странное положение. Упражнение было очень неудобным, но приходилось терпеть.
– Так мы тренируем я́нское ци, – наставительно говорил учитель Тай. – Эта тренировка делает голову необычайно крепкой, ее не разбить потом булыжником и не разрубить мечом.
– Не проще ли надеть каску? – промычал Загорский.
Учитель не удостоил ответом это дурацкое замечание, только ударил ученика палкой, выправляя тело. Если рассчитывать на каску, зачем тогда воинское искусство?
Загорский продолжал упираться в землю ногами из последних сил, хотя это было очень нелегко. Нестерпимо болела голова, причем болел почему-то не лоб, а затылок, как будто по нему уже кто-то ударил булыжником, пробуя ее на прочность. С каждой секундой стоять становилось все труднее, хотелось плюнуть на все, расслабить шею и упасть. И когда он почти уже упал, учитель Тай вдруг наклонился над ним и сказал необыкновенно зычно:
– Просыпайся, Дэ Шань! Просыпайся, если не хочешь, чтобы тебя зарезали, как свинью…
Услышав это, Загорский открыл глаза. В мутной тьме изолятора он увидел над собой тяжелую тень, поблескивал в воздухе острый нож. Нестор Васильевич успел подумать только, что если таким ножом ударить, например, в печень, то можно ведь и не выжить…
– Хэк! – с натугой сказала тень и вонзила нож Загорскому прямо в сердце.
Точнее сказать, хотела вонзить. Руки у Загорского были ватные, а в голове плавала какая-то тяжелая жидкость, но рефлексы оказались сильнее временной слабости. Не успев даже ничего понять, он механически перехватил бьющую руку и вынул из нее нож, попутно сломав врагу пару пальцев.
– У-у-у! – горько завыл уголовник, хватаясь за руку и откатываясь в сторону, – поломал, сука!
Шпана зашипела от злобы. Из темноты сгустилась длинная гибкая фигура, от нее дохнуло могильным холодом. Загорскому почему-то пришел на ум чудовищный король змей, божественный Наг. И голос у темного был такой же – негромкий, завораживающий, исполненный гипнотической силы.
– Фраер, – прошипел Наг, – куда ты лезешь? Или думаешь нас одолеть! Обломаешься, бесяра… Нас пятнадцать, а ты один.
Наг все говорил, гипнотизировал, но Нестор Васильевич уже не слушал его. Какая-то тревожная мелодия звенела совсем рядом, мешала сосредоточиться, мешала подпасть под влияние змеиноголового уркагана. Вот она запела необыкновенно громко и глубоко, и наполовину оглушенный Загорский услышал за своей спиной какой-то шорох.
Он ударил назад, не оборачиваясь. Кулак пришелся в плечо невидимому врагу и, видимо, раздробил ему кость.
– Эу-у… – завыл тот, откатываясь в сторону.
Урки бросились на Загорского. Он кувыркнулся назад, сел на корточки, рявкнул на них по-звериному. Те замерли на миг…
– Что, кто?! – закричали из дальней камеры диким голосом. – Что вы?! Кто?! Пустите, твари! Пустите!
В камере забился безумный фраер, заголосил на весь изолятор. Зашумели проснувшиеся заключенные с первого яруса, хлопнула дверь. Спустя полминуты наряд охраны вошел в помещение строгача, ослепили уголовников яркие фонари, разогнали по углам.
– Что здесь, мать вашу? – рявкнул командир красноармейцев.
Урки хором заскулили, жалуясь на борзого фраера, пытавшегося их перерезать.
– Молчать! – велел охранник, свет от фонаря упал на лицо Нестора Васильевича. – Рассказывай, дед!
– Напали, когда спал, ударили камнем по голове, потом пытались зарезать, я защищался, – отвечал Загорский и наклонил голову, чтобы яснее видны были под фонарем теплые еще, слипшиеся от крови волосы.
– В одиночку! – скомандовал начальник охраны. – Завтра разберемся!
Красноармейцы подхватили полуголого Загорского, поволокли за собой. Открылась дверь, его швырнули внутрь. Лязгнул запираемый замок. Наконец-то он был один. Один и в безопасности. Во всяком случае, до утра.
Подложить под себя ему было нечего, но он, кажется, готов был уснуть и на совершенно голом полу. Немного болел раненый затылок, однако кровь уже не шла, запеклась, образовав тяжелый колтун. Загорский занялся медитацией, чтобы утихомирить боль.
Однако похоже, в этот день ни одно дело ему не удавалось довести до конца. Едва он успокоил дыхание и погрузился в пустоту, до него донеслось какое-то царапанье. Нестор Васильевич открыл глаза и прислушался. Звук шел из соседней камеры. Не зная, что делать, Загорский приблизился к стене и сказал прямо в нее:
– Эй, есть кто живой?
Несколько секунд все было тихо, потом от стены раздался голос.
– А вы кто будете?
Негромкий голос неизвестного слышен был неожиданно хорошо. Загорскому показалось, что он узнал голос того самого сумасшедшего, который кричал вечером. Теперь, однако, тот был совершенно спокоен.
– Кто вы? – повторил голос.
– Эдмон Дантес, – усмехнувшись, отвечал Нестор Васильевич.
Со стороны слова эти казались неуместной шуткой. На самом же деле Загорский пытался понять, с кем он имеет дело, и в каком состоянии находится этот человек: действительно ли он безумен, а если да, то до какой степени? Известно, что настоящие сумасшедшие лишены чувства юмора – мания пожирает все.
– В таком случае я – аббат Фариа, – отвечал собеседник.
Загорский вздохнул с облегчением. Кажется, сосед его вполне дееспособен.
– Скажите, любезный аббат, давно ли вы сидите в этом узилище? – спросил он.
– Здесь справа от вас ближе к полу есть небольшое отверстие, – проговорил тот, кто называл себя аббатом Фариа. – Говорите, пожалуйста, в него, я вас почти не слышу.
Нестор Васильевич нащупал руками в стене неровность, наклонился к ней, стал говорить, стараясь, чтобы звук шел прямо в стену.
– Как давно вы сидите в изоляторе?
– Пару недель, – отвечал аббат Фариа и тут же сам задал вопрос. – Судя по вашей манере говорить, вы, очевидно, каэр?
Загорский заколебался. Неизвестно, что случится завтра. Вдруг аббата выпустят и он проболтается. Нет, откровенным тут быть нельзя.
– Не совсем, – сказал он. – Вообще-то я уголовный, фармазон. Но, скажем так, повидал в жизни немало, знавал и лучшие времена.
– Ладно, – сказал аббат Фариа, – не хотите говорить, не надо. Судя по всему, вы недавно с воли. Как там дела?
– Если вы про власть большевиков, то порадовать мне вас нечем, – отвечал Загорский. – Коммунисты крепки, как никогда.
– Этого следовало ожидать, – вздохнул сосед. – Люди, лишенные морали и нравственности, обладают чудовищной жизнеспособностью.
Загорский выслушал эту банальность с легким нетерпением и, боясь, что разговор повернет в абстрактную общефилософскую колею, быстро спросил:
– Вы, случайно, не знаете, где сидит уголовник Шурка Старый?
Сосед молчал добрых полминуты. Загорский даже подумал, не случилось ли с ним чего.
– А кто он вам, – наконец спросил аббат, – родственник, друг, подельник?
Нестор Васильевич отвечал, что ни то, ни другое, ни третье, но он хотел бы задать Старому несколько вопросов.
На сей раз молчание продолжалось еще дольше. Наконец аббат вздохнул и сказал:
– Когда так, вам придется некоторое время подождать. Дело в том, что несколько дней назад Шурку расстреляли…
Проклятье! Случилось именно то, чего так боялся Загорский. С минуту Нестор Васильевич молчал. Первым заговорил сосед.
– Я вижу, разговор с Шуркой для вас был очень важным…
– Очень, – хмуро сказал Загорский. – От того, что он мог мне сказать, зависела моя судьба. А теперь, может быть, мне придется умереть…
– Почему? – спросил аббат.