АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 43)

– Может быть, вы жалеете и о том, что госпожу Желябужскую в постель затащили? – холодно полюбопытствовал собеседник.

– А вот это и вовсе не вашего собачьего ума дело, – сощурился Морозов. – И вообще, мне отвратительно ваше общество. Я хочу, чтобы вы ушли и никогда больше – вы слышите! – никогда на глаза мне не показывались.

И он пронзительно поглядел на Красина. Тот, однако, не показал даже намерения встать и уйти.

– Что ж, в таком случае уйду я. – И Морозов поднялся со стула. Однако далеко уйти у него не получилось: в живот ему уперлась тяжелая трость большевика. Тот слегка толкнул купца концом этой самой трости, и тот, потеряв равновесие, повалился обратно на стул.

– Куда это вы собрались? – прищурился Красин.

– В полицию, – отвечал Морозов.

– И что же вы там скажете?

– Скажу, что вы угрожали мне. Скажу, что шантажировали и вымогали деньги. Потребую вас арестовать.

– Поверьте мне, это очень плохая идея.

Красин сунул руку в карман, незаметно выложил на стол револьвер и прикрыл его салфеткой. Теперь никто со стороны не мог его заметить, и только Савва Тимофеевич с содроганием видел, что ствол направлен прямо на него.

– Одно движение – и я стреляю. – Красин смотрел серьезно как никогда.

Мануфактур-советник беспомощно оглянулся по сторонам. Кроме них с большевиком, на веранде никого не было – даже официанты, спасаясь от слишком яркого солнца, все попрятались в помещении.

– Слушайте меня внимательно, – быстро заговорил Красин. – Тот факт, что вы еще живы, – это целиком и полностью моя заслуга. Я уговорил товарищей подождать, убедив их, что с вами можно договориться. А вы ведете себя как несмышленыш. Полицию он хочет вызывать, Боже мой! Вы бы еще Петропавловской крепостью мне пригрозили. Здесь Европа, здесь все устроено совсем иначе. А вот вас тут никто не защитит, никто, поймите это, Савва Тимофеевич. Поэтому послушайте меня и сделайте все, как я скажу. Сейчас мы с вами пойдем к вам в номер…

Однако договорить он не успел: рядом с ними появился какой-то странный субъект – светло-зеленый костюм-двойка, шляпа-канотье, черно-белые штиблеты и удивительная желтая физиономия с косыми глазами на ней. Однако Красина заинтересовала не шляпа его и даже не физиономия. Его внимание привлекло что-то тяжелое, оттопыривавшее боковой карман субъекта. Тот прошел совсем рядом с ними и, развалясь, сел за соседний столик. Больше того, он сунул руку в тот самый карман, в котором что-то оттопыривалось. Инстинкт подпольщика безошибочно подсказывал Красину, что соседство неизвестного может быть очень и очень опасным.

– Ладно, – сказал Красин, с ловкостью фокусника убирая револьвер со стола вместе с салфеткой, – позже договорим.

Он поднялся с места, взял трость и, помахивая ей так, словно она ничего не весила, пошел прочь.

– Никакого «позже»! – вслед ему крикнул опомнившийся Морозов. – Я свое слово сказал и менять его не намерен. А если вы появитесь поблизости еще раз, я сдам вас полиции.

Красин только усмехнулся себе под нос и пошел прочь. Когда он скрылся за домом, желтолицый субъект пересел за столик Морозова.

– Отлуп дали? – спросил он несколько развязно. – Напрасно вы так. Поторопились. Большевики люди злопамятные и будут мстить.

Савва Тимофеевич поглядел на него косо и огрызнулся: только ваших, Ганцзалин, советов мне тут и не хватало. Кстати сказать, что вы здесь делаете? Китаец отвечал, что делает он то же, что и всегда, – охраняет бесценную жизнь Саввы Тимофеевича.

– Благодарю, – хмуро отвечал мануфактур-советник. – Однако мне казалось, что после нашего последнего разговора с Загорским наш договор расторгнут.

– Договор расторгнут, а соглашение нет. Господин сказал: будет обидно, если Морозова зарежут, как цыпленка. Поработаем на него без всяких денег.

Мануфактур-советник молчал, хмуро глядя куда-то в землю. Китаец, видя, что собеседник умолк, светским тоном поинтересовался, как нервы Саввы Тимофеевича и как идет лечение.

– Лечение прекрасно, – отвечал тот, – а вот нервы ни к черту.

Ганцзалин покивал. Это очень часто так бывает. Лечение вроде бы замечательное, а толку от него никакого нет. А бывает, что напичкают тебя всякой дрянью, а на другой день уже ходишь как новенький.

– Так это, значит, вы с Загорским и были той шушерой, которая следила за нами и которую заметила Зинаида? – спросил Савва Тимофеевич.

Ганцзалин отвечал, что жена Морозова очень наблюдательная женщина, однако в этот раз она наблюдала вовсе не их со статским советником, а совершенно другую шушеру, которая вьется сейчас вокруг мануфактур-советника.

– И много ли этой шушеры вокруг нас?

– Достаточно, чтобы убить вас три раза и столько же раз похоронить. Вообще, господин сказал, что дело куда серьезнее, чем можно было представить. Опасность очень велика.

Морозов нахмурился: так что же, Загорский полагает, что Красин его убьет?

– Красин не убьет, ему незачем пачкать руки, но есть другие, – многозначительно проговорил китаец. – Вы когда едете в Канн?

– Сегодня вечером.

– А где поселитесь?

– В отеле «Рояль».

– Хорошо. Мы с господином вас найдем.

Ганцзалин легко поднялся со стула и, насвистывая, пошел прочь.

Глава семнадцатая. Единственный выход

Ранним утром по набережной Круазетт прогуливалась весьма примечательная пара. Первым шел высокий седеющий господин с черными бровями и четкими, словно выбитыми на аверсе монеты, чертами лица, в легкой белой рубашке с отложным воротником, светлых хлопковых брюках и теннисных туфлях. Чуть сзади и справа, как бы ограждая его от домогательств со стороны разыгравшегося под ветром моря, следовал человек в светло-зеленом костюме-двойке и шляпе канотье, так хитро надвинутой на лоб, что она почти полностью скрывала его лицо.

– Ситуация обострилась донельзя, – говорил высокий, в задумчивости покручивая на пальце простое железное кольцо. – И случилось это во многом благодаря нашему дорогому мануфактур-советнику. Он не пожелал играть в игры с большевиками – и это заслуживает всяческого уважения. Однако в сложившихся обстоятельствах нужно было быть чуточку хитрее, не гнать от себя Красина, а попросить хотя бы день-другой на размышление. Он, однако, решил разрубить этот гордиев узел с маху.

– Это ошибка, – сказало канотье голосом Ганцзалина. – Вокруг полно большевистской шушеры, они следят за Морозовым, мы не сможем обезвредить всех.

Нестор Васильевич покивал: все верно. И более того, даже им видна только верхушка айсберга. Он почти уверен, что где-то здесь поблизости крутится Тер-Григорян, которого так блистательно упустили жандармы, или какой-то другой большевистский боевик, и он, словно борзая, по первому знаку руководства бросится и загрызет Морозова.

Но даже если им удастся живым и невредимым увезти мануфактур-советника обратно в Россию, большевики все равно от него не отстанут. Они будут ходить за ним по пятам и доходятся до того, что он умрет от разрыва сердца или просто пустят ему пулю в затылок.

– И какой же выход? – спросил китаец.

Загорский пожал плечами. Лично он видит из сложившейся ситуации только один выход – погибнуть…

– Простите? – переспросил Морозов, которому почудилось, что он ослышался. Они все втроем сидели сейчас в его номере, Зинаида Григорьевна отправилась по магазинам. – Вы сказали «погибнуть»? Это шутка или вы действительно так думаете?

– Я действительно так думаю, – сурово отвечал Нестор Васильевич. – Вас загнали в яму и обложили со всех сторон, как волка. Разница только в том, что волк может попытаться прорваться через оцепление и убежать. Если же прорваться попытаетесь вы, то просто попадете в новую яму, потом в другую – и так без конца. И ваши мучители будут наносить вам все новые и новые раны, пока наконец, насладившись вашими мучениями, не уничтожат вас окончательно и бесповоротно.

Савва Тимофеевич задумался, глядя перед собой. На лице его установилось тяжелое и обреченное выражение. С минуту он молчал, потом поднял глаза на Загорского. В глазах этих неожиданно для себя статский советник прочитал некоторое облегчение.

– Знаете, а вы правы, – проговорил Морозов. – Между нами говоря, это ведь не жизнь. Всего бояться, шарахаться от каждой тени, трепетать за судьбу детей? Из дел, которыми я занимался и о судьбе которых думал денно и нощно, влиять я могу еще, кажется, только на Никольскую мануфактуру. Да и от нее меня хотят отстранить. Я печалюсь о том, что жизнь моя не удалась, потому что все, чего я хотел по-настоящему, от меня теперь так же далеко, как было при моем рождении. Наверное, я был бы счастливее, если, еще учась в Англии, остался при университете и занимался наукой. Однако отец мой вытребовал меня в Россию, чтобы управлять семейным делом. Возможно, я был бы счастлив, если бы, как Станиславский, стал актером и занялся театром. Я, вы знаете, и до сих пор иногда думаю, что нет ничего важнее искусства. Однако младший брат мой немощен, и останься я в Британии, некому было бы заниматься Никольской мануфактурой. Может быть, счастье принесла бы мне женитьба на Маше, Марии Желябужской. Но она, увы, не смогла меня полюбить и ушла к другому. Итак, что остается в итоге? Только деньги, которые, действительно, сумел я заработать, впрочем, больше для матери, чем для себя. Но, во-первых, деньги не являются абсолютной мерой всего, во всяком случае я их таковыми не чувствую, и уж точно деньги не приносят счастья. Их жаждешь, когда их нет, а когда они есть, особенно даже не замечаешь. Во-вторых, даже если бы деньги и были смыслом существования, то на свете есть много людей, которые заработали гораздо больше денег, чем я. А значит, и здесь мне похвалиться нечем. Вы скажете – дети? Но ведь пока я жив, дети мои тоже в опасности. Нет-нет, жить дальше стоит, только если бы можно было начать жизнь заново, с чистого листа. Но, увы, это невозможно. И значит, вы правы, единственный выход для меня – погибнуть.